Протяжно завыл Оскар, я крутанула руль и дала по газам. Если дамба сзади и справа, мой путь лежал прямо через эту троицу растерянных доходяг. Я устремила машину вперёд, палец уже лежал на кнопке стеклоподъёмника — чтобы салон не забрызгало. Но в последний момент руль сам дёрнулся в сторону. «Нет. Он зовёт их к себе не за тем, чтобы я давила их здесь».
«Райно» с хрустом и грохотом врезался в кусты, пролетая мимо ошалевших нелюдей, идущих на звон.
БОМ-М-М!
Ломая заросли, джип лавировал между чучелами, бегущими лёгкой рысцой к источнику протяжного металлического звука. Лишь почти в упор завидев машину, они безуспешно пытались переключить внимание, но с новым ударом вновь устремлялись вперёд, мимо нас.
В голове, без всякой команды, сложился маршрут: дуга в пару километров через подлесок, чтобы выйти к дамбе с тыла. Оттуда, где мы были под утро. Гром колокола был нашим акустическим щитом, прикрывающим манёвр. Он слепил их, указывая единственную точку во Вселенной, оставляя нас в тени его рёва.
— Как думаешь, там уже расчистилось? — спросила я Алису, заваленную плюшевыми игрушками.
— Будем надеяться, они слышат, — ответила девочка.
— Ещё как слышат!
Колокол гремел на всю округу, Оскар подвывал в такт каждого удара, а Алиса в обнимку с собакой тряслась в кузове в окружении своих мягких приятелей. Машина лавировала между раскидистыми деревьями с позолоченными восходящим солнцем верхушками. Тут и там колючие кусты отвоёвывали себе целые площадки в разлапистой тени, которая будет спасать их весь предстоящий долгий день…
Заросли закончились стремительно, и «Райно» выскочил на бугристый склон холма. Распахнулся вид на разлом, утопленный в тени стен каньона, очерченных рассветом. Полумесяц дамбы, накрытый утренним сиянием, заметно поредел.
Растянувшись в плотную вереницу, перемешиваясь и подталкивая друг друга, толпа смещалась правее и приминала заросли прибрежной осоки. Самые резвые добрались уже до первых домиков, стоящих вдоль объездной дороги.
— Бом-м-м! — следующий удар колыхнул листья где-то позади, а в голове, словно неоновая вывеска, горели слова из песни:
«Выбор смерти на свой риск и страх… На свой риск и страх… Выбор, когда выбора нет…»
Джип тем временем катился под уклон и заходил за крутой холм, на круг к трассе, по которой мы выбрались сюда получасом ранее. Миновав уже знакомую и совершенно пустую канаву на обочине, машина устремилась под горку, чтобы затем подняться, перевалить через холм и выйти прямо к плотине.
На самой верхушке холма солнечный луч рассёк лобовое стекло и ударил в глаза. В низине, на плавном повороте дороги импровизированной полосой препятствий были раскиданы автомобили, а чуть правее огромная толпа мертвецов, растянутая в длинную вереницу, разом обернула головы на джип, с рычанием несущийся по асфальтовой дороге.
И в этот момент колокол сорвался. Не умолк — сорвался на последнем, хриплом, дребезжащем ударе, который истаял в воздухе, как стон.
Тишина, навалившаяся следом, была плотнее и оглушительнее любого грома. Даже рёв двигателя казался теперь жалким шёпотом в этой ватной, мёртвой пустоте.
Словно заправский гонщик мимо зрителей, я пронеслась вдоль засуетившейся толпы и принялась юлить меж туш заброшенных машин. Многочисленные доходяги, которые не успели покинуть дамбу, колотились в бока джипа, с грохотом отскакивали от бампера и попадали под колёса.
Затор, хоть и прореженный, казался бесконечным. Я вписалась в этот кошмарный слалом, руль лихорадочно метался в руках. Удары по корпусу были уже не ритмичным барабанным боем, а хаотичной, отчаянной дробью — последними судорогами привлечённой и обманутой орды. Каждый удар теперь отзывался в тишине отдельно, жёстко, как пинок гроба.
Сквозь боковое стекло слепило зарево нового дня.
А впереди показался конец затора. Я вжала педаль в пол, и «Носорог», рыча, рванул вперёд. Удары о корпус участились, превратившись в сплошной грохочущий ливень. Машина прыгала по телам, распластавшимся на асфальте — и с одним особенно жёстким ударом снизу донёсся не стук, а короткий, сухой хруст — звук ломающейся кости или лопнувшей тяги. Руль дёрнулся, на мгновение став чужим, упрямым.
Метр за метром, удар за ударом, вираж за виражом — дамба наконец закончилась, выпуская нас на дорогу, на ровное набегающее полотно. Алиса, вцепившись в рукоятку обеими руками, сжалась в комок и спрятала голову, а Оскар, усевшись в корме фургона, тихонько подвывал, провожая взглядом удаляющуюся плотину.
Впереди лежала чистая дорога. Мы прорвались. Спаслись.
И только теперь, в оглушающей тишине, сквозь навязчивые поскрипывания в шасси, до меня дошла вся чудовищная грандиозность его жертвы. Он не просто умер — он стал дирижёром. Одиноким колоколом на кладбище, оттянувшим на себя всю музыку ада, чтобы мы смогли проскользнуть в образовавшуюся паузу. Он купил нам эту дорогу.
Я сжала руль так, что титановый хват оставил вдавленные следы в алькантаровой оплётке. Внутри что-то рвалось на части — одно хохотало истерическим смехом архитектора, бросающего вызов самой смерти, а другое — выло, как Оскар. А третье — самое страшное — просто молчало и слушало скрип. Звук, который стал нашим новым попутчиком…
Глава XV. Вода
Дамба казалась невообразимо далёкой, десятки окровавленных пастей и тянущихся серых, крючковатых лап остались далеко в прошлом, хотя прошёл всего-то час. Мозг пытался вычистить эту визуально-обонятельную грязь, как до этого пытался вымарать смрад котлована с телами, но я понимала — это утро останется со мной навсегда.
Когда сотрутся лица и имена, когда голоса станут просто шумом, а события — просто фактами, это утро я не забуду…
Мы ехали на юг. Мой внутренний компас — тот, что всегда указывал на опасность, — теперь молчал. Не из-за отсутствия опасности, нет. Я просто перестала его слушать. Он выгорел вместе с бензином, вместе с остатками разума Лео, вместе с надеждами как-то ему помочь, а его последний голос — голос колокола — всё ещё звенел где-то на границе слуха. Не звуком. Тишиной, которая наступила после.
Дорога была пуста, если не считать силуэтов, что, будто пьяные, бесцельно шатались или лежали в пыли. Взгляд игнорировал их, скользил по выбоинам, по пыльным обочинам, и каждая неровность асфальта отдавалась скрипом в подвеске.