— Нет худа без добра, — сказала Алиса. — Зато мы её увидели, и она очень красивая. Если бы только не больные…
Сжимая в руке бутылку воды, Леонардо смотрел сквозь опущенное окно на бегущие мимо заросли, заборы и светлеющие пустые домики.
— Сверни здесь, — неожиданно потребовал он, указывая рукой на неприметный съезд с дороги впереди.
— Зачем? — насторожилась я, замедляя ход автомобиля. — Куда?
— Вот здесь, на грунтовку… Я обещал сказать тебе, если что-то изменится, — произнёс он, внимательно разглядывая бутылку с водой. — Я чувствую… что-то.
— Что чувствуешь?
— Краски… Слишком яркие. — Он зажмурился, с силой потирая веки. — Всё светится, режет глаза. А звуки… В голове эхо, каждый шум раскалывается надвое.
— Что, вот так сразу? — мой голос стал жёстким, а всё существо сфокусировалось на холодной тяжести пистолета под сиденьем. Он не бредит. Он описывает то, что видит. — А память ты случайно не теряешь? Покопайся в закромах.
— Я всё ещё помню, как попал сюда… Но… кажется, кое-что и впрямь потерялось… Оскар… Я забыл, как познакомился с тобой…
— Оскар… А сколько ему лет? — спросила я, стараясь звучать нейтрально.
— Не помню… Семь, кажется… Нет, подожди… Не могу вспомнить…
Меня будто окатило ледяной водой. Такое — день рождения друга — не забывают. Значит, процесс пошёл — и пошёл быстро. У Рамона память угасала, как свеча, и последними вспыхивали детские воспоминания. Здесь же она рушилась, как подкошенная стена. Моя рука сама потянулась вниз, к холодной стали под сиденьем. «Разницы нет», — сухо констатировала часть моего мозга, та, что уже проходила через это однажды. — «Итог-то всё равно один».
А вот и съезд, прямо перед нами. Плавный поворот руля — и под колёсами шелестит гравий и замятая трава. Просёлочная дорога шла под разлапистыми, но куцыми деревцами. Впереди, за кустами маячил узор железной ограды и серое аморфное пятно стены.
— Эта вода… — его голос сорвался на хриплый шёпот. Он уставился на бутылку, и его пальцы задрожали, будто касались раскалённого металла. — Она… воняет смертью. Гнилью… Я не могу…
Бутылка выпала из его руки и глухо упала на резиновый коврик. Лео отпрянул к своему окну, вытирая ладонь о штанину с такой яростью, словно кожа горела.
— Страх, — прошипел он, отворачиваясь и глядя в стену зелени за окном. — Нет, не страх. Инстинкт… Как будто внутри что-то кричит, что это — яд. Чистейший, концентрированный яд. И ненависть… Боже, какая ненависть ко всему живому, что может это пить…
Заросли расступились, открывая заросший бурьяном пустырь. Посреди него, в окружении нескольких десятков немых холмиков с покосившимися деревянными крестами, стояла старая дощатая церковь. Штукатурка осыпалась, обнажая древнее серое дерево, а крест на колокольне скривился, будто устало опустил голову.
— Останови, — попросил Лео. — Здесь моя конечная.
Я выжала тормоз, двигатель захлебнулся и затих. В этой внезапной тишине, оглушительной после долгого рокота мотора, было слышно только его тяжёлое, хриплое дыхание. Ход невидимых часов, отсчитывающих время до неизбежного.
— Почему мы остановились? — взволнованно вопросила Алиса из кузова.
— Алиса, сиди внутри. Не выходи. — Мой голос прозвучал резче, чем я планировала — не просьбой, а командой. Приказом на грани срыва.
Она не спросила «почему». Промолчала. Поняла.
— Я больше не буду подвергать вас опасности, — сказал Лео. — Моё время на исходе. Но я, кажется, только теперь кое-что понял в этой жизни…
Мужчина вышел наружу и сделал несколько неверных шагов к ограде. Пошарив за сиденьем, я нащупала лежащий в нише арбалет. Алиса в полной тишине помогла его достать, и в ладонь лёг тяжёлый приклад самострела.
Приоткрыв дверь, я спрыгнула на землю и огляделась по сторонам. Тотчас сбоку зашуршали кусты, сквозь ветви продрался заражённый в сером оборванном костюме и трусцой припустил в мою сторону. Я вскинула арбалет, прицелилась аккурат между глаз, выдохнула и отсчитала три секунды.
Обезображенная гримасой голова в прицеле приблизилась, и я нажала на спуск — болт со свистом сорвался с направляющей и вонзился в череп доходяги по самое оперение, и тело рухнуло в пыль.
Снаряд торчал из черепа, как вбитый гвоздь. Вытаскивать — значит пачкаться в заразе, терять время. Значит, ещё один в расход. Значит, осталось три… Я механически взвела тетиву, чувствуя, как в животе закипает знакомая, холодная злость на этот мир, где даже смерть приходится считать, как патроны.
А Леонардо даже не обернулся — он заворожённо глядел на церковь. Потом опустил взгляд на руки — они тряслись, словно у больного Паркинсоном.
— Моё предложение всё ещё в силе, — сказала я, закладывая новый снаряд под прижимную пружину.
— Не надо, — не оборачиваясь, ответил он. — Не бери на себя этот грех. Его хватит и на мою душу.