Алиса сидела рядом и молчала — всю дорогу, от самой дамбы. С тех самых пор, когда некогда живое билось градом по корпусу машины, и казалось, этому не будет конца. А я не торопила. Я знала — слова вернутся, когда она будет готова. Ну а пока она просто смотрела в окно, всё так же прижимая к груди медведя с леденцом. Её пальцы машинально теребили леденец — вверх-вниз, вверх-вниз. Ритуал.
Иногда я смотрела в зеркало заднего вида и видела там Оскара. Он чутко встречался со мной коротким взглядом, а затем вновь утыкался в стену. Казалось, все мы сгорели изнутри, и единственное, что здесь ещё могло гореть и давать жизнь — это мотор, мерно рокотавший во чреве стального зверя…
И вдруг Алиса сказала:
— Лиза?
Я вздрогнула от неожиданности и повернула голову.
— Здесь недалеко родник, — она смотрела не на меня — вперёд, на дорогу, будто видела там что-то, чего не видела я. — Мы с папой туда заезжали по пути домой. Там хорошая вода, чистая. И там тихо.
Я хотела ответить «нет». Хотела сказать, что у нас нет времени, что каждая минута на счету, что нам нельзя останавливаться, и что мы должны успеть до темноты. Но вместо этого спросила:
— Далеко?
— Несколько километров. Скоро будет съезд, за холмом. Я помню, где.
Я посмотрела на неё — на её бледное лицо, на синяки под глазами, на белые пальцы, сжимающие медвежий леденец. Я видела не ребёнка, а человека. Маленького, уставшего человека, который, кажется, лучше меня знал, что мне нужно. Лучше меня знал места, где я, прожив на Пиросе несколько лет, так и осталась чужой.
— Хорошо, — сказала я. — Показывай дорогу…
Джип неторопливо свернул с колеи в ковыль и пополз вниз по склону, к широкой расщелине в земле — одному из геологических шрамов, что встречались далеко от сетки каньонов и горловины Эль Ремансо. Стали попадаться редкие кусты и низкорослые деревья. Верный признак близкой воды.
После ада на дамбе мне казалось, что хуже быть уже не может, но инстинкты подсказывали: худшее, что может случиться — это встреча с живыми людьми. Поэтому я ждала чего угодно. Вглядываясь в наползающую колею, в дорожную пыль, я высматривала следы чужих покрышек, но едва заметная, поросшая сорняком колея выглядела заброшенной. Вероятно, те, кто мог знать о существовании родника, давным-давно пополнили ряды мертвецов…
Вода, что пряталась в небольшой низине, показалась неожиданно. Блеснула между ветвей очередного куста, окружённая тянущейся к ней ветвями акациевой рощицы. И я вдавила тормоз так, будто уронила на педаль чугунную гирю — благо, Алиса была пристёгнута и лишь дёрнулась, повиснув на ремнях.
Двигатель смолк, и тишина обрушилась на нас, словно тёплая волна. Лишь вода журчала, перебирая камешки — тихо, монотонно и убаюкивающе.
Я вышла из машины и огляделась. Никого. Ни движения, ни запаха гнили, ни привычного уже ощущения чужого взгляда между лопаток. Просто овражек с небольшим, нависающим над ним козырьком, образующим подобие пещеры. И обыкновенная, прозрачная вода.
Алиса выбралась следом и замерла, глядя на родник. Оскар спрыгнул на землю, обнюхал камни и, убедившись, что всё в порядке, неспеша подошёл к воде и принялся лакать. Без жадности — но долго и сосредоточенно. Значит, точно чистая…
— Папа говорил — это счастливое место, — тихо сказала Алиса.
А я не ответила. Просто стояла и смотрела, как вода бежит по камням, и думала, что «счастливых мест» у меня в жизни было, наверное, всего ничего. Раз-два и обчёлся. И все они остались там, в прошлом, вместе с людьми, которые их создавали.
Но… Может, это место будет счастливым хотя бы для неё?..
А потом я повернулась к машине.
«Райно» стоял, уткнувшись тупым рылом в кусты, и выглядел так, будто его только что провернули через мясорубку. Запёкшиеся брызги на кенгурятнике, бурые разводы на дверях, какие-то ошмётки, застрявшие в решётке радиатора… Я представила, как подхожу к роднику, зачёрпываю из него воду и смываю всё это — слой за слоем, пока машина вновь не станет просто машиной, а не памятником утреннему аду.
Смываю всё это сюда, в чистую воду… Это стало бы форменным кощунством, намного хуже религиозного — и я пинком отбросила эту мысль в сторону.
— Ну что, наберём водички в дорогу? — спросила я, выдавив из себя ободряющую улыбку.
Алиса кивнула, и я полезла в кузов за канистрами…
Мы устроились у воды. По-настоящему устроились впервые за… время. Долгое? Пожалуй, так. Каждая минута теперь растягивалась в час.
Мы не просто «остановились на пять минут и побежали дальше», не «перевели дух, держа палец на курке». Мы сидели. С помощью хитрости незнакомца и простого карандаша я развела крохотный костерок из охапки сухих веток — дым почти не пах, и это было странным подарком: никакой вони, только вода, только лёгкий шелест листвы и потрескивание огня. Алиса, порывшись в кузове, извлекла из рюкзака на свет алюминиевый котелок и своё «к-л-м-н» — которое когда-то показалось забавной детской считалочкой, а теперь оказалось спасением.
— Папа говорил, что горячая вода — это уже половина уюта, — сказала Алиса.
Она сидела, прислонившись к камню, прямо так, на земле, а Оскар улёгся с ней рядом, положив голову ей на колени. Она гладила его, глядя в огонь, и большую часть времени молчала. И я тоже молчала — и это была какая-то правильная тишина — не передышка между боями, а просто тишина.
Я смотрела то на девочку, то на комок из каких-то травок, которые она высыпала в котелок, когда вода закипела, и которые кружили теперь по поверхности, и думала о том, что этот ребёнок, оказывается, умеет обустраивать быт лучше меня. Я-то привыкла жрать холодные консервы прямо из банки, запивая водой из горлышка, и никогда не считала это чем-то неправильным. Но сейчас, глядя на Алису, я вдруг поняла: это «неправильно» было не в смысле гигиены или вкуса. Оно было неправильным в каком-то другом, более важном смысле — в том, который отличает выживание от жизни.