— Валяй. Хуже уже не будет.
— Меня зовут Леонардо, но можно просто Лео. Ты — Алиса. — Он указал большим пальцем через плечо. — Ну, а ты? — спросил он у меня.
— Лиза.
— На мать с дочкой вы вроде не похожи… Сёстры?
— Считай, что так.
— И куда держите путь?
— Воссоединяем семью, — уклончиво ответила я.
Добавить было нечего. У Алисы была призрачная надежда, а у меня — только Алиса. Единственная причина двигаться вперёд.
— Кто может быть ближе, чем семья? — согласно кивнул Лео. Помолчал, глядя на набегающую дорогу. — Особенно в столь тяжёлые часы… А ты чем занималась до всего этого? Кем работала?
«Сказать правду?» Я метнула взгляд на Алису в зеркале заднего вида. «Нет, это будет лишним».
— Последние несколько лет только и делала, что моталась между звёзд, — буркнула я, впиваясь взглядом в дорогу.
— Правда? — живо заинтересовалась девочка. — Это так здорово! Расскажи!
— Да ничего особенного, — замялась я. — Просто курьерская работа. Привези то, доставь это…
— Ничего особенного? — хмыкнул Лео. — Лао Цзы говорил: испытай один раз полёт, и твои глаза навечно будут устремлены в небо. Однажды там побывав, на всю жизнь обречён тосковать о нём.
— Наверное, ко всему привыкаешь, — тихо сказала я.
— Я никогда ни на чём не летал, но я тебе не верю, — заметил он и иронично улыбнулся. — И ты сама себе не веришь. Просто, быть может, подзабыла. Чтобы это понять, вспомни момент полёта и прислушайся ко внутренним ощущениям.
Я хотела огрызнуться, отмахнуться, но слова застряли в горле. Он бил в самую незащищённую точку — в ту часть меня, которую я давно объявила мёртвой. А ведь ощущение падения — невесомости, замирания сердца в груди — было живо во мне, как будто я летала вчера. Стоило лишь на секунду отпустить память, и я снова чувствовала лёгкость в теле, слышала рёв атмосферы вокруг обшивки шаттла, видела, как далёкая звезда мерцает в чёрной бархатной тьме за иллюминатором. И чувствовала детскую, забытую радость.
Всё это было. Всё вместе — это и есть полёт… А теперь он был недостижим, как та самая звезда в иллюминаторе, и тоска по нему была единственным доказательством, что я ещё жива…
Небо за лобовым стеклом неумолимо светлело, отвоёвывая мир у ночи. Из кузова доносился грохот и заливистый смех — Алиса и Оскар носились по всему пространству, будто знали друг друга всю жизнь. Собака, фыркая, таскала за лапу потрёпанного плюшевого волка, а девочка, хохоча, пыталась отнять игрушку, хватая её за уши. Некогда тихая и замкнутая, Алиса раскрепостилась, забыв обо всех невзгодах.
На секунду меня пронзила вспышка чёрной, иррациональной злости. «Как она может? Как она смеет смеяться, когда он сидит и считает свои последние минуты, а я сжимаю руль, чувствуя, как с каждым метром приближается момент, когда мне придётся…» Я прикусила губу. Сдавливала её, пока не почувствовала вкус крови. «Нет. Нет! Я должна быть благодарна ей за этот хрупкий смех! Он — единственное, что ещё удерживает этот мир на краю пропасти…»
Лео первым нарушил тишину, и голос его был ровным, медитативным.
— Знаешь, я всегда поздно вставал. Не мог заставить себя подняться пораньше. А потом весь день куда-то бежал сломя голову, суетился, ездил по объектам, чертил и исправлял, исправлял и чертил… Но у меня был вечер. Я ждал его, чтобы взобраться на одну из крыш и проводить Льва за горизонт. — Он немного помолчал, глядя на набегающую разделительную полосу, как на нечто успокаивающее — на бесконечное повторение. — Я обожал закаты. Иногда думал: вот он, единственный момент дня, когда я по-настоящему живу, а всё остальное — досадная суета.
Его слова звучали так, будто он уже смирился — а я ненавидела смирение. Я боялась его всей душой.
— И что, теперь, в конце, только это и осталось? — спросила я, и вопрос прозвучал резче, чем хотелось. — Перебирать в голове старые картинки?
Он ответил не сразу. Его пальцы медленно постукивали по колену, отбивая несуществующий ритм. Тик-так. Тик-так. Отсчёт времени.
— Вроде того, — наконец сказал он. — Они и есть самые ценные. Как пазл, который наконец сложился. А закат… — протянул Лео, представляя себе, наверное, заходящее солнце. — Линия горизонта — это разрез. Срез реальности, где видно землю, небо и границу между ними. А цвета — как указания по отделке: какими будут последние штрихи, когда день кончится… А ты стоишь, смотришь на это всё и понимаешь, что этот проект… он совершенен. И ты к нему не имеешь никакого отношения. Ты просто свидетель, и это… смиряет.
— Вся жизнь проносится перед глазами, — пробормотала я скорее себе, нежели ему, глядя на дорогу. Старая присказка, которая вдруг обрела вес и вкус могильной земли.
— Как бы ни печально было оглядываться назад… это всё равно прекрасно, — сказал Лео. — Словно закат. Я запомнил много закатов.
Я почувствовала, как во мне закипает странная, едкая злость. Не на него, а на ту тихую, обречённую ясность в его голосе, на это примирение. Мне хотелось трясти его за плечи, кричать: «Борись! Злись!» Потому что его покой был зеркалом, в котором отражалось моё собственное, давно похороненное отчаяние. И это пугало больше всего.
— Что остаётся, если ты все свои рассветы проспал? — бросила я, и голос сорвался на хрипоту, обнажая эту самую злобу. — Лицезреть закаты. Хоть закат и приближает нас к концу.