И… вместо этого я отказалась. От самой себя, от рефлекса, въевшегося в мышцы плеч и кости, сросшиеся с металлом. Медленно, с почти нечеловеческим усилием, оторвала мехапротез от её кожи и отвела в сторону — прочь, за пределы нашей кровати, за границы нашего хрупкого, кровавого, пылающего мира. А потом — прижала к её горлу другую руку — живую, тёплую, слабую.
— Этой, — прошептала я дрожащим голосом. — Если уж ты не можешь иначе… то этой… Я сделаю это… если ты решишь. Одно слово…
Я больше не хотела быть машиной смерти. Я хотела просто касаться, хотела, чтобы её последним — или первым — по-настоящему человеческим ощущением на нежной, хрупкой шее стало тепло моей кожи, а не холод стали. Чтобы в её памяти — если она выживет после всего — остался отпечаток живых пальцев, а не рифлёного захвата.
Она закрыла глаза. И беззвучно, одними губами произнесла:
— Да.
Я надавила. Пальцы сжимались, и она чувствовала — мышцы на её шее напряглись, под тонкой кожей проявилась артерия, и в ту же секунду её пальцы обхватили запястье. Но не для того, чтобы оторвать — чтобы удержать. Чтобы я чувствовала кожей каждый удар сердца, каждый вдох, каждое её содрогание, и знала — она здесь. Она сделала выбор.
Сонные артерии под пальцами сократились ещё раз, попытались вновь — и не сумели. А я замерла. Секунда. Толчок в барьер. Две. Тычок в непроницаемую стену, ещё один. Три… Жизнь пыталась пробиться — и не могла. Четыре… Пять… Её дыхание сбилось, веки дрогнули… Шесть… Я чувствовала, как замедляется пульс под моей живой рукой… Семь… И в этом замедлении была не агония, а пугающее принятие… Восемь… Девять… Она не боролась — она ждала… Десять… Она ещё сильнее прижала мою руку к себе, чтобы я чувствовала, как она уходит… Одиннадцать… Как я ухожу вместе с ней… Двенадцать… В пальцах, в мышцах что-то дрогнуло — то, что я считала давно мёртвым… Тринадцать… И я отпустила, сделав выбор — на этот раз свой.
Она открыла глаза, и в них не было ни страха, ни мольбы — только лишь изумление. Она ждала холодной стали, но получила дрожащее тело. Ждала конца — а получила прикосновение.
— Лиза… — выдохнула она облегчение и благодарность, словно я только что выпустила её из клетки…
Я прижималась щекой к её влажной груди, слушая, как бьётся жизнь внутри — такая же жизнь, что мы с ней отнимали у других. Она целовала шрам на моём боку, обжигая, словно пламенем… Моя живая рука была единственным инструментом, которым я познавала крошечный мир, пылающий жаром двух тел… А потом мы зализывали друг другу раны на губах, на лице, на теле, что сами же и наносили. Это было жестоко, стыдно, и отказаться от этого было невозможно, как нельзя палачу отказать в последней просьбе приговорённого…
Когда всё кончилось тёплой, напряжённой волной, захлестнувшей нас обеих, в комнате повисла звенящая тишина, густая и липкая, как кровь. Мы лежали на мокрых простынях — два выпотрошенных тела, — прислушиваясь к отголоскам собственного уничтожения… и освобождения…
Софи прильнула к моим губам — и я впервые почувствовала не жадность и отчаяние, а нежность и тепло, к которым потянулась изо всех сил. Невыносимую, простую нежность истощения. Ласку двух тел, выжатых досуха, в которых больше не осталось ни ярости, ни страха — только соль на коже и это тихое, чудовищное тепло.
Так мы замерли, без единого звука и дыхания, и этот вечный поцелуй был похож на прощание. Сквозь знакомую и желанную боль от укусов, сквозь соль на губах и языках мы запоздало расставались с собой — с теми, кто остался на той стороне мира, в тесном закутке возле выхода из корабля…
Встреча со смертью меняет. Ты делаешь шаг с твёрдой почвы на шаткий пирс, и ветер времени бьёт в спину, подгоняя вперёд. Назад пути уже нет. Остаётся лишь выбрать — стоять на месте, всматриваясь в туман над водой в поисках ответов на вопросы, которые некому задать, или идти вперёд, к обрыву, под которым колышется чёрная вода. В той воде я видела своё отражение — искажённое рябью, состоящее из страхов и призраков. Я была готова шагнуть вниз, рухнуть в кипящую бездну и раствориться в ней. Но я не могла, пока со мной была Софи…
Появился звук. Мелодия. Тихий звон гитары лился будто издалека, искажённый, но был совсем рядом.
Лёжа в кровати, я не открыла глаза — я протянула руку, пошарила рядом с собой и нащупала тёплое, мягкое. Оно шевельнулось под моей живой ладонью, и почти над самым ухом раздалось сонное мурлыканье:
— Лиз…
— Музыка… — прошептала я.
И почувствовала, как хрупкие пальцы вложили мне в ухо наушник. Один. Второй Софи оставила себе, а женский голос под гитару запел:
Просыпаться — трудней,
(Waking up is harder)
Чем кажется,
(Than it seems)
Бродить по пустым комнатам,
(Wandering through these empty rooms)
Средь пыльных книг и тихих снов
(Of dusty books and quiet dreams)
Фотографии на камине шепчут твоё имя –
(Pictures on a mantel speak your name)
Тихо, как забытый мотив где-то за границей боли