Тут же прямоугольник в стене сделался ярче, озаряя комнату приторно-белым сиянием очередного искусственного дня. На соседней стене возник профессор в пиджаке на фоне зелёной доски и бесшумно задвигал губами — вновь шла трансляция какого-то курса.
А снаружи, за стенами до сих пор была долгая ночь. Ещё одна долгая ночь в бесконечной череде таких же долгих ночей.
Наша передышка закончилась, минуты, когда боль ушла на второй план, остались в прошлом — и начался обратный отсчёт до момента, когда она вновь станет невыносимой.
— У тебя ведь сегодня заслуженный выходной? — спросила Софи с неестественной, хрустальной бодростью, за которой скрывалось общее решение — сыграть в «завтра».
Сделать вид, что вчерашняя ночь была не прощанием, а началом — чего-то, пусть и страшного, — но началом.
— Заслуженный? Это вряд ли, — выдохнула я. — Но выходной.
Она кивнула.
— Как насчёт прогуляться? Позавтракаем, возьмём твоего Ваню. Вася уже, наверное, его на шасси поставил. Сходим в парк, там заодно и проверим его ходовые качества. А вечером — к Матвееву на посиделки.
Я вымученно улыбнулась. Во рту было пусто и горько, будто с похмелья, но где-то внутри, под грудой шлака и снежными сугробами, тлел крошечный уголёк тепла. «Божественного и страшного» тепла, которым мы согревались прошлой ночью.
— Как скажешь, моя Софи. Как скажешь…
В парке царила искусственная идиллия. Под безупречно-синим куполом-обманкой гуляли мамы с колясками, из-за синеватой рощи раздавался звонкий детский смех, и всё было чистым, выверенным — и оттого вызывающе нереальным.
Извилистый рукотворный ручей с тихим журчанием протекал сквозь парк, разрезая его на несколько частей, соединённых горбатыми мостиками, словно скрепками гигантского степлера. Где-то в куцых зарослях щебетала птица.
Мимо, словно отряд хорошо обученных солдат, проследовала стройная процессия ребятишек с огромными рюкзаками на плечах и с хоккейными клюшками в руках. Шествие замыкал долговязый тренер, с подозрением косившийся на нашу маленькую компанию.
На спинке добротной дубовой скамьи, на которой расположились мы с Софи, калёным железом была выдавлена надпись: «Россу-154 от благодарного человечества, 2112 год». Рядом с нами стояла грубая и шаткая конструкция на гусеницах, которую венчал контейнер с дядей Ваней внутри. Периодически камера на суставчатом приводе с жужжанием поворачивалась, обозревая окрестности — старик осваивался со своим новым «телом»…
— Знаешь, Софи, — сказала я, — до сих пор удивляюсь, как идеально здесь всё работает, словно часы, без единого сбоя. Все имеют свой трёхразовый паёк строго по расписанию, причём у всех свои особенности. Мне раздатчик наваливает побольше мяса — или как оно тут называется, — а детям отсыпает двойную порцию творога… Да, я заглядываю в чужие тарелки, ничего не могу с собой поделать…
— Умная автоматизация, — усмехнулась Софи. — Тебя уже математически посчитали, определили твои потребности и в соответствии с ними поддерживают твою сбалансированную, полноценную жизнедеятельность. Всё решили за тебя.
— Попробуй реши что-нибудь за землянина-патриота, — усмехнулась я. — Он тебе миску с салатом на голову наденет и закажет четверной чизбургер.
— Точно. Заботу они там называют «ущемлением прав». Но, с другой стороны, за заботой может скрываться что угодно — от коварного плана маркетологов какой-нибудь корпорации до коварного же плана правительства…
Конспирология — вечный спутник человечества. Менялись боги и черти, технологии и корпорации, а суеверный страх перед невидимой рукой кукловода — оставался. Даже сами технологии обросли мистическими наростами суеверий. Средневековые страхи перед вакцинами, нейроимплантами, НЛО и вышками связи до сих пор заставляют немалую долю человечества суеверно сходить с ума, опровергая все представления футурологов начала двадцатого века о людях будущего.
Мир тогда грезил трансгуманизмом, и сейчас мы должны были бы жить в обществе роботов, которые творят сами себя из механизмов, но нет — большинство людей до сих пор полагаются на свои старые-добрые кости, сухожилия и органы, в которые никакой корпорат или правительственный злодей не сможет так просто зашить вредоносную программу…
Из зарослей с хрустом и треском вынырнули пара малолетних сорванцов, спугнув маленькую серую птичку, которая тут же упорхнула в другой конец парка. Громко хохоча и петляя между деревьями, дети быстро отдалялись и вскоре скрылись за кустами. Где-то приглушённо мяукала кошка — редкое явление в здешних краях. За проведённый здесь месяц я воочию видела настоящую кошку всего лишь раз — голографические были не в счёт… Может, это та, единственная?..
— Странно, — сказала я, проследив взглядом за убегающими детьми. — Никто здесь не хвалится, у кого игрушка круче. Никто не крадёт у раздатчика лишнюю порцию. Как будто всем отрезали кусок мозга, отвечающий за «хочу больше».
Камера на Ваниной конструкции с жужжанием повернулась в мою сторону, и откуда-то из чрева колченогой машины хрипло зажужжал модулятор:
«А может, им просто аккуратно, с детства, объяснили разницу между «нужно для дела» и «хочу, потому что скучно»? Хочешь лишнее грублоко — иди поработай на ферме сверх нормы, заработай социальный кредит. Но, о ужас, это же труд! А хочется просто так, за красивые глаза? Так это, милочка, не потребность. Это инфантилизм, который здесь лечат — быстро и эффективно».
— Лечат? Это похоже на дрессировку, — бросила я. — Все ходят строем, думают по команде…
«Откуда ты знаешь, как они думают?»
— Я вижу, что люди обеспечены всем необходимым, но всё совершенно одинаковое. Выбрать здесь можно только компот на обед и, пожалуй, жилище раскрасить по вкусу.
«Старый, хорошо подзабытый механизм общественного устройства, придуманный ещё в позапрошлом веке. Называется — от каждого по возможностям, каждому по потребностям».
— А если моя потребность в том, чтобы съесть за день не два грублока, а три? Или, например, платье новое купить?
«Не путай потребность с желанием. Если твоя одежда износилась, у тебя появляется потребность в новой. А если тебе не нравится цвет новой — это уже твоя личная проблема. Потому что все излишки вложены в развитие общества в целом, а не в прихоти индивида».