— Значит, это он притворился рыбаком? — спросила она — с наигранным удивлением. — Он самый?
Она просто отказывалась мне верить — выстроенная в её голове картина попросту не предусматривала существование пришельцев-телепатов.
— Софи, ты же помнишь, как за нами гнались, — не успокаивалась я. — Как мы бежали из того переулка. Как я говорила о том, что он настраивается на страх. Ведь тогда ты мне верила?
— Да, — выдохнула она.
— А что изменилось с тех пор?
Она некоторое время молчала.
— Я никогда не видела его вживую, — тихо сказала она. — Я просто… чувствовала что-то у себя в голове. Наверное, за эти долгие полтора месяца я просто забыла эти ощущения.
— А вот я до сих пор помню.
— Хорошо, Лиз, хорошо. — Она медленно выдохнула, и в её голосе появились нотки усталой, профессиональной мягкости, с которой говорят с детьми или больными. — Давай примем за факт, что ты всё это видела. Но Созерцающий… Причём здесь ты? Почему он решил поговорить именно с тобой?
В её тоне не было любопытства — она пыталась навести мосты, вернуться в область, где можно задавать рациональные вопросы. «Лечить» меня через логику. Она не верила в Эмиссаров и в Созерцающего, но верила в то, что её подруга пережила нечто реальное и травмирующее, и теперь нуждается в помощи — даже если эта помощь заключалась лишь в том, чтобы слушать. И эта тихая, рациональная жалость была в тысячу раз страшнее, чем если бы она назвала меня сумасшедшей.
«Ну, скажи это», — ядовито подумала я, чувствуя, как к горлу подступает ярость. — «Скажи, что я ёбнулась окончательно и… закончим на этом всё».
— Лиза, — произнесла она, будто прочла всё это в моём взгляде. — Я… понимаешь, я, как и все люди, пытаюсь осмысливать. Раскладывать по полочкам. И… я не могу этого сделать. Поэтому и спрашиваю.
«Ладно», — мысленно выдохнула я, и вместе с этим выдохом рассеялась моя ярость. — «Попробуем».
Я развела руками:
— Может, интерес Созерцающего как-то связан с тем, что я вижу их, настоящих. Но я теперь, кажется, его любимая игрушка. Муравей, которого поднял с земли гигантский палец и посадил в отдельную банку — чтобы наблюдать, как долго я буду метаться по стеклу. Он ведёт какую-то свою игру.
— Как ты это поняла? — усмехнулась подруга одними губами. — Что вообще ты знаешь об образе мысли инопланетных существ?
— Ровным счётом ничего, но это — пока. По всему выходит, есть тут и россы, которые покинули местное сообщество и ушли вниз — а значит, они поняли что-то, что до поры недоступно остальным.
— Я слышала про отшельников. — Голос Софи стал тише. — Матвеев обмолвился как-то. Говорили, они конкретно поругались с колонией и ушли. Сначала были стычки, а потом затихло. Официально — все погибли от голода, но если ты и вправду видела одного из них…
Она не договорила, но её взгляд закончил мысль:
«Значит, руководство Ковчега лжёт и переписывает историю».
В её глазах больше не было жалости — я видела в них холодный, расчётливый азарт. Она не верила в мои «сказки», но испытывала интерес к реальному заговору, в который я могла случайно ткнуть пальцем…
Над нашими головами, заходя на посадку, с гулом и треском пролетел грузовой глайдер и скрылся за ближайшим куполом. А органы чувств подсказывали, что что-то неуловимо изменилось. Кажется, менялось освещение вокруг нас — тёмные скалы и даже сам воздух приобретали пурпурный оттенок.
Я посмотрела вверх, на огромное фиолетовое небо — цвет его становился резче, темнее. Я почти видела, как в вышине, вдоль кромки слабой атмосферы Ковчега бегут знойные сполохи заряженных радиацией ветров — так бывало, когда Отец выглядывал из-за белой Матери-звезды и на несколько часов окунал Ковчег в плотные потоки ионизирующего излучения.
— Назад, под купол, — распорядилась Софи, решительно хватая меня за руку.
— А почему они ушли? — спросила я, последовав за ней. — Отшельники эти…
— Были какие-то разногласия сразу после крушения «Первопроходца». Всё довольно туманно. — Софи ускоряла шаг, поглядывая на браслет. — Насколько я поняла, руководящий состав разделился во мнениях, как дальше жить. Отшельники хотели полностью изолировать Ковчег от остального Сектора, но большинство решило создать проект «Опека», чтобы не сжигать мосты. Спорили настолько горячо, что дошло до кровопролития, и потому, чтобы не усугублять, решили разойтись…
Воздух вокруг нас будто запищал, наполнившись невидимыми раскалёнными иглами. Резкая боль вбила себя в глазные яблоки — смотреть на скалы стало невозможно, словно в упор на сварку. И тут же, разрезая этот жужжащий кошмар, взвыла сирена в браслете — на дисплее замигал красный треугольник, крича о превышении дозы в десятки раз.
— Этот мир совсем не такой, каким хочет казаться, — пробормотала я, ускоряя шаг. — У него тоже есть свои секреты, свои застарелые раны, готовые вспыхнуть в любую минуту. Он скрытный, не говоря уже о том, что здесь без защиты в два счёта обуглишься под ультрафиолетом или заледенеешь. Или сначала превратишься в ледышку, а потом обуглишься… Не думала, что когда-нибудь скажу это — но я хочу домой.
— Теперь у тебя есть повод вернуться. Кто-то же должен спасти мир от вторжения.
В глазах Софи под стеклом маски мелькнула задорная искра — напускная, но отчаянная попытка подбодрить.