Я провела по руке Софи свой новой, чужой ещё ладонью. Кожа к коже. Тепло к теплу. Но контраст, который я чувствовала когда-то, приобрёл теперь иную форму. Живое, пульсирующее тепло под моими пальцами — и леденящая пустота, что манила к себе где-то за спиной.
Та пустота, где уже не больно.
— Не знаю, что бы я без тебя делала, — выдохнула я, и эта правда комом встала в горле. — Я почти умерла, Софи… И лучшая часть меня — та, что не умела убивать, — она осталась там. Ей там покойно. Она зовёт. А я здесь — с пустотой вместо неё… И с тобой. С твоими руками, которые не дают откликнуться на её зов.
— Эй, ты куда это собралась? — Василий хмуро посмотрел на меня. — Не торопись-ка на тот свет. Ты туда уже заглядывала — зябко, темно, ничего интересного. — Он отхлебнул из чашки. — Живыми ещё повоюем.
— Там, во тьме, я видела странные сны, — бормотала я, — встречала всех своих друзей. Казалось, я прожила там всю свою жизнь. Здесь прошёл какой-то месяц, а когда я очнулась… я будто и не живу вовсе, а коротаю время…
«Подумать только, целый месяц. А что я вообще здесь делаю? И что будет дальше? И где, в конце концов, пропадала Софи?» Очнувшись от нахлынувших воспоминаний, я спросила:
— Слушай, а где ты была?
— На задании, — сказала она ровно, голосом младшего сержанта Толедо, но её пальцы нервно обвились вокруг чашки. — Всё, что могу сказать. С полковника Матвеева за разглашение три шкуры сдерут, а с меня — все четыре.
— Серьёзно? — разочарованно протянула я. — Даже от нас будешь секреты хранить?
Софи замерла. Палец прошёлся по краю чашки, а взгляд упёрся в пол. Она боролась не с запретом, а с собой — с той частью себя, которую до сих пор пыталась оставить там, на боевом корабле.
— Чёрт с ним, — выдохнула она вдруг — негромко, будто сбрасывала с себя груз. — Ты имеешь право знать. Тем более, что из-за этого артефакта… — Она не договорила, оборвав себя на полуслове, но я всё поняла. — «Книга». На Аскании была только часть, а остальное пришлось собирать по кусочкам. «Интегра» раскидала «страницы» по своим базам, но на Аскании у нас появился… хороший «язык», так что дело пошло бодрее. Немного попетляли по ложному следу, но в итоге собрали все двенадцать элементов. Надеюсь, теперь всех, наконец, оставят с этим в покое.
«Собрали». Одно слово, в котором Марк, Мэттлок, Рамон, полжизни дяди Вани, моё тело и мой рассудок — всё это плата за груду какого-то древнего музейного хлама.
— Хотелось бы и мне, чтобы вся эта история наконец разрешилась, — пробормотала я.
Музей… «Анкилон»… Его название отозвалось во мне глухим эхом, перед глазами поплыл зал музея на орбите Джангалы, и я снова почувствовала тот момент. Не леденящий ужас, нет. Его отсутствие — и реакцию автоматики, которая спасла мне жизнь.
— Знаешь, а я с твоим «Анкилоном» уже пересекалась, — сказала я. — В музее над Джангалой. Когда эта махина летит на тебя сверху, вся жизнь действительно проносится перед глазами. Он тогда чуть не раздавил меня, устроил погром и умыкнул часть артефакта… Кстати, Софи, зачем этим роботам оператор? Компьютерные алгоритмы могут работать вообще без вмешательства людей.
Софи отхлебнула из чашки и ответила:
— У всех боевых единиц штатный компьютер работает на полную мощность, но только его защитные алгоритмы — машина уходит от опасности, от прямой угрозы, и отвечает огнём, если другие способы противодействия не сработали.
— Получается, их не используют как роботов в полном смысле этого слова? Конфедераты, например, не гнушаются посылать целые рои в свободную охоту.
Перед мысленным взором возник гудящий истребитель, светлым пятном плывущий сквозь визор подзорной трубы. Окно заброшенного гаража и шорох материи рядом — моя тёзка доставала бинокль…
— «Анкилоны» однажды использовали в автономном режиме — и тогда погибло много людей. — Софи нахмурилась. — Непозволительно много. От такого способа ведения боевых действий отказались по этическим соображениям. Если вкратце — человек всегда должен контролировать военного робота, потому что робот этот самим своим существованием нарушает первый закон робототехники Азимова. Был когда-то такой писатель…
— Странные у вас принципы, — я покачала головой. — В бою все средства хороши, разве нет? Когда или ты, или тебя… Это как приходить на дуэль с пулемётом, но стрелять только холостыми.
Лицо Софи застыло.
— Ты не понимаешь. — Её голос дрогнул. — Я видела, что «Анкилон» делает с людьми. На Гиппархе… боевиков просто разрывало на куски. Разбирало… на компоненты… Кости, мясо, ткань… — Она посмотрела на свои руки. — Управлять им — это как… держать за руку бога-психопата. Эта мощь… она пьянит, даёт чувство вседозволенности. А потом трезвеешь — и понимаешь, что это твои пальцы на рычагах.
Костяшки её пальцев побелели — она сжимала чашку так, будто это были те рычаги управления. Она поймала мой взгляд и продолжила:
— Именно поэтому ему нужен человек. Живой свидетель. Чтобы кто-то помнил, как выглядит разорванная на части жизнь. Даже… даже если этот «кто-то» теперь я.
Софи замолчала, уставившись в чашку, и в этой тишине я вдруг отчётливо увидела нас. Две боли, взявшиеся за руки на самом краю пропасти, но только не для того, чтобы отойти от неё, а чтобы не сорваться вниз поодиночке. Она шагнула в тень, убив других. Ну а я — едва не убив себя. Наша связь была прочнее и страшнее любой здоровой любви — словно криво сросшиеся кости после перелома. Может, в этом и есть оно — то, что её неуловимо состарило? Убийство себе подобного? И теперь мы обе носили на себе шрамы, которые не давали нам распасться, но и не позволяли дышать полной грудью.
В повисшем молчании я вспоминала наши похождения, а затем всплыли из глубин памяти слова дяди Вани про некий ключ к «Книге судьбы» — к тому, что вело нас за собой всё это время. Мне казалось важным обсудить это с Софи, рассказать про позавчерашнюю встречу с пришельцем и его откровения, услышать её мнение, а может быть, и вместе подумать, что делать дальше.
— Софи, я должна тебе кое-что рассказать, — выдохнула я, чувствуя, как тайна давит на грудь. — Я встречалась с аборигеном…
Рука Софи резко дёрнулась, и чашка с лязгом ударилась о блюдце. И только потом — её взгляд, острый, обжигающий и… дикий. Ледяная игла вошла мне между лопаток.
«Молчи», — выстрелили её глаза. Мгновенный, будто отточенный в бою, рефлекс: палец — на губах, взгляд — вдоль стен, к потолку, а затем — вновь на меня. — «Стены имеют уши, а в друзьях сидят чужие души».