… — Да, мама… Нет, мама… Мы приедем.
Договорились об ужине…
Потом она меняла мне повязку, и её пальцы были тёплыми и умелыми. Мы перебрались на кухню — в маленькую, уютную пещеру, пахнущую чаем и специями — и говорили ни о чём. О еде, о природе и погоде, о смешном видео с кошками, которое случайно попалось в ленте. Я пила чай, и сквозь общую тревогу в животе пробивался настойчивый, животных голод. Это был хороший знак — тело хотело жить, даже если душа готовилась к очередной осаде.
Когда стрелки часов наконец подползли к заветной отметке, я была почти благодарна им. Лучше уж лицом к лицу с напряжённым молчанием за семейным столом, чем эта томительная, сладкая пытка ожиданием, когда каждая секунда напоминает: скоро твой хрупкий, украденный рай закончится…
Белый кабриолет плыл по извилистой дороге, будто ленивая акула в зелёных волнах холмов. Я откинулась в кресле, подставляя лицо ветру, впитывая покой. Идиллия длилась ровно до того момента, как фары на гребне очередного подъёма выхватили из тьмы кошмарное видение — огромное, зубастое чудище, застывшее посреди проезжей части.
Софи вдавила тормоз в пол, резина завизжала, меня швырнуло вперёд, и я упёрлась руками в панель. Огромный зверь метнулся в сторону и шлёпнулся на мокрый асфальт — и только сейчас мне бросилось в глаза то, что такую тварь я раньше никогда не видела. Или… В вечерней полутьме двумя рядами зубов белела огромная пасть, зелёный толстый хвост подёргивался, пока существо пыталось встать на четвереньки. «Джангалийский рипер?! Кто-то завёз на Землю эту тварь, которая просто стирает всё живое?!»
Адреналин ударил в виски, как высоковольтный разряд — я выпрыгнула из машины, кинетика в протезах взвыла, готовясь к удару, и в этот момент из кустов донёсся не раскатистый рёв монстра, а визгливый подростковый крик:
— Амадо, ты опять проспорил! Гони сотку!
Мир споткнулся и рухнул. Из кошмарного хищника перед нами вылупился Амадо в плюшевом динозавре. Он сумел наконец подняться и неуклюжей трусцой поскакал в сторону отбойника, а его оскаленная голова жалко болталась набок. Абсурд. Чистейший, концентрированный абсурд…
Я застыла посреди дороги, и адреналин, не найдя выхода, превращался в яд, разъедая изнутри. Хотелось крушить. Ломать всё, что угодно. Биотитановые кулаки сжимались до хруста сервоприводов. «Сесть обратно? Или догнать этого идиота, сорвать с него плюшевую зубастую башку, а потом и его собственную?»
Амадо тем временем перевалился через отбойник и с шуршанием скрылся в кустах.
— Ничего я не проспорил! — раздался обиженный вопль из темноты. — Я бы увернулся, даже если бы она не остановилась!
— Будешь ты мне байки рассказывать… Гони мою сотню! И вообще, ты время-то видел? Опоздаем на дискотеку…
— Да, девчонки уже, наверное, заждались…
Шорохи и голоса растворились в зарослях. Я медленно, будто сквозь густую смолу, вернулась в машину, глухо хлопнула дверью и выдохнула, выпуская вместе с воздухом всю дикую, бесполезную ярость.
— Может, всё-таки стоило ему ноги переломать? — спросила я, глядя в темноту за лобовым стеклом. — Для профилактики.
— Не связывайся. — Софи тронула машину с места. — Рано или поздно они сделают это сами. Или жизнь это сделает за них. Воспитывать должны родители, но родителям, кажется, не до них, они деньги зарабатывают.
— Почему так, Софи? — я обернулась к ней. — Чего этим детям не хватает в жизни? У них ведь есть всё.
— Всё, кроме главного. — Голос её зазвенел, как натянутая струна. — Настоящего внимания. А ещё настоящей боли. Они же утопают в этом благополучии. Оно давит на лёгкие, как вода, и они готовы на любое безумие, чтобы пробить эту плёнку, чтобы хоть на секунду вдохнуть что-то настоящее. Даже если это будет боль от сломанной ноги…
Она говорила, а за окном проплывали тёмные контуры вилл за высокими заборами.
— Эта часть Жироны… Здесь вытравлена сама возможность бедности. Создан искусственный рай, и мы все в нём — декоративные рыбки. А за горами… там другая Испания. Настоящая, с ржавыми машинами и глазами, в которых нет этой сытой пустоты. Я росла, глядя на этот контраст, и ненавидела его, и единственным способ не сойти с ума — было сбежать. Подальше. В космос, где хотя бы пустота честна…
Я слушала её и думала о вечных вопросах справедливости. О том, как большинство отмахивается от них сразу, а меньшинство — чуть позже, осознав, что мир — это машина, и ты не сможешь изменить её ход. Можно только сгореть, угодив между шестерён. Вспомнилась вдруг Евгения Павловна из Москвы и серый деревянный ящик, на котором она сидела у тротуара, как немой упрёк всему миру. Выжила ли она? Как сложилась её дальнейшая судьба?
— Дай человеку пистолет — и он ограбит банк, — тихо, будто себе под нос, сказала Софи. — Дай человеку банк — и он ограбит всех…
Она замолчала — больше нечего было добавить. Осталось только шуршание шин по асфальту и густая, неловкая тишина, которую мы везли с собой, как незваного пассажира на заднем сиденье.
Охранник на КПП офицерского посёлка был грузным и сонным — он всем своим видом будто сводил к абсурду идею охраны в этом раю. Глядя на него, я машинально прокручивала в голове сценарии вооружённого проникновения в это чудесное место — и ни один из них не оставлял этому толстяку возможности хоть раз выстрелить в ответ.
Он лениво проверил документы Софи, кивнул на пропуск на лобовом стекле и даже не взглянул на меня. В будке рядом второй страж, посапывая, спал на кушетке.
«Высший класс», — с ледяной яростью подумала я. — «Мёртвую зону видно за километр. Сюда и ребёнок с игрушечным пистолетом войдёт».
Сторож поднял шлагбаум, впустил нас внутрь, и кабриолет неспешно покатил по тихим, пустынным улочкам. Я спросила:
— Софи, почему в этом закрытом посёлке охрана такая… декоративная?
— Папа предупредил о нашем приезде, — ответила Софи, и в её голосе прозвучала извиняющаяся нота. — Да и меня здесь все знают. Формальность…