— Не помню!!! Они приказали убить самых слабых! Больше я не смог, я понял, осознал!
— Что ты осознал?
— Ценность! Осознал ценность их жизней!
— Прикончил детей и вдруг осознал ценность их жизней? Да ты что, блядь, издеваешься?! — яростно вскричала я и с отводом ударила Слесаря кулаком в челюсть. Куда-то в угол полетели выбитые зубы, гигант вместе с креслом, грохоча, повалился на пол.
— Они настаивали… — разбитыми губами шамкал Слесарь. — Они называли это отбраковкой… Я бы сам не стал, мне только нужны были деньги, чтобы кормить семью…
Всё ради денег… Всё зло в этом мире делается ради денег. Самые чудовищные монстры рождаются под шелест купюр, люди превращаются в мразь и теряют остатки человеческого под звон монет. Что стало с этим миром?! Почему он такой?!
Спазм сжимал горло, в висках стучало. Всё, на что хватало мыслей — это месиво из плоти и хрящей под моими костяшками. У моих ног лежал не человек, не просто детоубийца — он был точкой приложения, клапаном, через который надо было выпустить эту чёрную, кипящую тьму, иначе она разорвёт меня изнутри.
— Говори имена! Кто ещё был с тобой? Кто отдавал приказы?!
— Пятеро! — рыдал он. — Их было пятеро!
— Пятеро, значит? Пять командиров?! Говори имена!
— Я н-не знаю!
— Трое детей, говоришь? Сколько у тебя ещё осталось пальцев? — Я с ног до головы оглядела огромное потное чудовище перед собой. — Семь? Они ведь очень нужны тебе, правда? Ими ты творишь шедевры, эти пальцы — это ведь всё, что у тебя есть, да? Предлагаю сделку — за каждого из убитых я заберу у тебя по два пальца. И все десять — на ногах. У тебя ещё останется один на руке. Ты согласен?
— Нет! Только не пальцы! Хватит! Умоляю!!!
Окружающая комната проваливалась в тёмный туннель. Я присела на колено рядом с вопившим подонком, заткнула ему рот кляпом, и через секунду оставшиеся два пальца на левой руке превратились в месиво. Следом я принялась за правую руку — с садистским упоением я калечила его, и мне стоило огромного труда остановиться после третьего пальца.
Слесарь уже не орал. Звук, выходивший из его перехваченной глотки, был похож на скрип ржавых петель. Он сипел, мотал головой, а его глаза, налитые кровью, смотрели на меня не с ненавистью, а с животным, бездонным ужасом. И где-то в глубине, под слоем отвращения, я чувствовала тёплые, липкие уколы удовлетворения.
Когда я вынула кляп, он пустил на пол кровавую слюну и тяжело задышал.
— Говори имена! — заорала я прямо ему в ухо.
Гигант молчал и мотал бородой, издавая какие-то нечленораздельные звуки. Я вскочила и в сердцах пнула его в живот, потом ещё раз, и ещё… Глухой стук отдавался в моих ушах вместе с горячим биением сердца, а Слесарь дёргался в такт ударам. Снова склонилась над ним, схватила за волосы и вздёрнула его голову. Молчит. Молчит и пялится на меня полными ужаса и боли глазами. «Ценность жизни он осознал… А может, врёт? Да, скорее всего врёт, изворачивается. Ему наплевать на всех, кроме себя — как и всем им, всем остальным…»
Что-то щёлкнуло во мне. Свист усилителей слился в сплошной вой — и с ударом в челюсть хруст отдался мне в локоть, а остатки зубов пленника полетели по комнате. Второй удар. Третий… Рука будто сама пошла выше, в висок. Промахнуться с расстояния в сантиметры было невозможно. Голова его, словно у тряпичной куклы, стукнулась об пол, изо рта поползла струйка крови, растекаясь небольшой лужицей. Он лежал, выпученными глазами глядя в бахрому занавесок перед собой.
Я дрожащими руками нащупала его сонную артерию в поисках пульса. Его не было. Слесарь был мёртв.
Тяжело дыша, я поднялась на ноги. Стояла и смотрела на грузное тело, прикованное к креслу, с изрядно пережатыми стяжками и оттого побагровевшими конечностями. «Что делать? Избавиться от тела?» Нет, я брезговала притронуться к нему, не желала таскать эту огромную бесполезную тушу детоубийцы. «Я оставлю его здесь, пусть лежит. В назидание остальным. А теперь — уходить…»
Заметавшись по комнате, я бросилась было к парадной двери, как вдруг снаружи послышался шум мотора. Стремглав подскочила к одному из окон и увидела машину, которая остановилась напротив ворот. «Кто-то приехал! Вовремя, ничего не скажешь…» В несколько прыжков я оказалась у противоположной стены, распахнула окно и выскочила в ночь. Тёмные деревья едва заметно покачивали верхушками, по жестяной крыше дома постукивал редкий дождь. Ночной тенью я пронеслась к ограде, с нечеловеческой прытью перелетела через железную решётку и затаилась в траве. Адреналин хлестал через край, а сердце заходилось пулемётными очередями.
Сквозь забранное занавесками открытое окно дома раздался истошный женский визг.
Спугнутым зверем я рванула в темноту сквозь кусты — ветки хлестали по лицу, а земля стала лишь точкой, от которой можно было оттолкнуться. В ушах так и стоял этот визг, и он, казалось, поселился у меня в голове. Я бежала, не выбирая направления — прочь от света окон, от этого розового дома, который останется в памяти запахами крови, страха и смерти…
Тяжело дыша, я рухнула на переднее пассажирское сиденье брошенного в овраге пикапа. Меня била жаркая дрожь, распирая изнутри, грудь рвалась, словно перегретый паровой котёл, готовый в любую секунду разлететься на части. Закрыв лицо руками, я пыталась отдышаться и не могла.
«Что я наделала?! Нет… Кто это сделал? Я? Или что-то другое внутри меня?»
Бок о бок со смертью я провела последние годы, но это была работа. Чистая механика. Все эти политиканы, дельцы, вершители судеб, один хуже другого — насильники, садисты, подонки… Они подыхали быстро, как комары, раздавленные точным ударом…
Но сегодня…
Сегодня я чувствовала каждый хруст, каждый стон — и мне это… понравилось.
Мне понравилось, я испытала невыразимые ощущения, граничащие с оргазмом, и теперь боялась сама себя, потому что жаждала ещё раз сотворить что-то подобное. Слесарь был замучен и забит, он был мёртв. Больше он не будет делать красивейшие вещи своими золотыми руками. Больше его, живого, не увидит та женщина, что приехала к нему в гости. Кто она ему? Бывшая жена? Подруга? А может, дочь? Интересно, сколько ей было, когда он убивал детей в интернате? Была ли она их ровесницей?