— Но он же тоже человек. Человек, у которого… отняли сына.
Седой привалился к стене рядом со мной, раскурил сигару и выпустил под потолок облако дыма.
— Ты знаешь, что чувствует человек, который потерял всё? — Он не ждал ответа, глядя куда-то сквозь стену. — Свободу. Страшную, леденящую свободу, когда ты уже переступил черту и знаешь — назад пути нет. Ты можешь всё, ты ничем не связан. Ты уже мёртв — а потому непобедим. Мне знакомо это чувство. Оно притупилось со временем, заросло бытом, как старый шрам, но теперь… когда эта чёрная бездна надвигается на нас, шрам снова разошёлся. И старая свобода вернулась — пьянящая, как первый глоток виски после долгой завязки… Ты правда хочешь, чтобы я снова надел на себя ошейник — «человечность», «правила» — когда весь наш мир вот-вот сорвётся с поводка?
Я узнавала эту логику и узнавала в ней себя — и это пугало больше всего.
— Что ты потеряешь, если отпустишь его? — слабо парировала я.
— Не потеряю. Я приобрету непримиримого врага на свободе. Врага, которому тоже нечего терять. Часто ли ты отпускала своих врагов, Лиза?
— Ни разу. Но это не уберегло меня от потерь.
Он некоторое время размышлял, затем оттолкнулся от стены и направился к выходу из помещения. На пороге обернулся.
— Арни… — Голос Седого снова приобрёл привычную деловую плоскость. — Такси для господина Тамберга. И подготовь машину, мне пора. — Он повернулся ко мне, и в его глазах не было ни благодарности, ни злости — лишь холод, с которым старый солдат смотрит на очередной окоп. — Из уважения к твоей… попытке я отпущу его. Решение приняла ты — и я умываю руки. Но когда он вернётся — а он вернётся, — и убьёт кого-то из моих людей, или твоих, или просто случайного прохожего… ты будешь помнить: ты могла его остановить. Ты выбрала пощадить чудовище, и это — твоя ответственность. Так что неси её… только смотри, чтобы она тебя не раздавила…
… Из переулка, ведущего на улицу, показались стремительно приближавшиеся отсветы фар, и через несколько секунд на асфальтированную площадку влетел тяжёлый чёрный автомобиль, юзом оттормозился и замер, скрипнув рессорами. Кузов машины был усеян пулевыми отверстиями, боковые стёкла — разбиты, а из-под капота шёл дым.
Задняя дверь распахнулась, и из тьмы салона вывалился Седой. Тяжёлой, раскачивающейся походкой он устремился ко входу в бар, на ходу перезаряжая пистолет.
— Арни, Макс, помогите Пашке! — хрипло выкрикнул он. — Ранение в шею!
Ребята бросились к машине.
— Шеф, ты в порядке? — поинтересовался Арни.
— Почти ни царапины, — отмахнулся тот, перезарядив оружие, и обвёл взглядом собравшихся. Глаза его, обычно спокойные, теперь горели холодным, расчётливым огнём. — Дошли на автопилоте… Поганые чухонцы всё-таки решились перейти черту. Скоро будут здесь, занимайте позиции… Вы трое — со мной на крышу. Устроим им тёплый приём… Койот, Боцман, постарайтесь с пацанами не пустить их дальше зала. Лиза… — Он повернулся ко мне, оглядел с ног до головы. — Недолго ждать пришлось, правда? Жми в «Утомлённого», ищи удобное место, будешь прикрывать сверху этой своей… хреновиной…
Вытащив обмякшее, кровоточащее тело с водительского сиденья, бойцы поволокли его внутрь бара. Я же устремилась ко входу в гостиницу, проскочила мимо охранников, которые через стеклянные двери с любопытством выглядывали наружу, и, едва касаясь ступеней, взлетела по лестнице. На четвёртом этаже в несколько шагов оказалась у окошка в конце коридора. Оно выходило прямо во двор, посреди которого была небрежно брошена чёрная машина.
Я распахнула окно и прислушалась. Грохот эстакады, вечный фон этого места, на мгновение заглушил всё, а потом сквозь него прорвался другой звук — нарастающий низкий гул, исходящий сверху. Из-за угла соседнего небоскрёба, разрезая мутное небо, выплыли три пары прожекторов. Аэромобили — тяжёлые, угловатые фургоны — снижались стремительно, в ритме атаки, и гул антигравов, нарастая и резонируя во двор от стен из потрескавшегося кирпича, заполнил пространство.
Их было много — слишком много для засадной стрельбы.
Я понимала: бластер — это оружие последнего шанса, его заряд не бесконечен, а палить из него очередями «в молоко» было преступной роскошью. В горле запершила знакомая сухость — адреналиновая жажда, и в этот миг я с болезненной ясностью вспомнила холодную тяжесть ствола, оставленного у Фёдора. Даже он сейчас стал бы подспорьем…
Фургоны зависли на миг над самым двором, словно хищники, выбирающие место для удара, а потом, сбросив тягу, грузно рухнули вниз, поднимая клубы снежной пыли и мусора. Едва они коснулись земли, как распахнулись двери, и оттуда, пригибаясь, стали выскакивать фигуры в тёмной одежде, рассыпаясь по двору.
Медлить нельзя!
Я вскочила на подоконник и вжалась в угол проёма, чтобы не свалиться. Рука вытянулась сама. Тихий щелчок — и холодная сталь оружия выскользнула из предплечья, занимая положение для стрельбы.
Первый выстрел по засевшей за столбом фигуре — удар, от которого дёрнулась вся рука до плеча. Сгусток энергии сорвался вниз, оставляя в воздухе сизый шлейф. Второй. Третий. Тело запомнило ритм: выстрел, отдача, едва уловимая секунда на охлаждение резонатора, снова выстрел.
На соседней крыше, из бара, из окон второго этажа полыхали вспышки, им короткими очередями вторили со стороны фургонов, и стеклянный фасад бара зазвенел, осыпаясь на тротуар хрустальным дождём.
И тогда в сторону отъехала задняя дверь среднего фургона, а оттуда выкатилась массивная, закованная в матовую, цвета мокрого асфальта броню. Визг шести стволов, раскручивающихся ещё в проёме, заглушил на секунду всё. Это был не боевик — но каратель. Затрещали многочисленные стволы, исторгая из себя свинцовый ливень — боец неспешно водил орудием из стороны в сторону, превращая фасад бара и его внутренности в ураган из мелкого, острого крошева.
Пулемётчик внизу извергал огненный факел, и время растянулось, оставляя лишь этот самый момент. Я вцепилась взглядом в массивную спину карателя, тщательно прицелилась в щель между шлемом и наплечником, вдохнула — и выстрелила.
Сгусток энергии прошил воздух и ударил точно в цель. Гиганта качнуло, он сделал шаг в сторону, а яростный факел на мгновение погас — и в эту секунду с крыши, со свистом реактивного двигателя в фургон позади боевика прилетел снаряд гранатомёта. Ходячий танк, будто подхваченный ветром, вместе с миниганом полетел на землю, а ударная волна разом вышибла все стёкла во дворе.
Инстинктивно ныряя под окно, я успела увидеть лишь фигуру Седого, что стоял на крыше соседнего здания, вытянувшись в полный рост с гранатомётом на плече.
Несколько секунд хаотичной трескотни — и вторая ракета закрепила результат, огненным сполохом разбрасывая обломки пылающей машины. Где-то за пределами двора отчаянно заходился целый хор автомобильных сигнализаций.
Когда я снова выглянула, развороченная туша фургона валялась на боку, изливая из себя жирный, чёрный дым, а фигуры внизу, потеряв былой задор, метались в поисках укрытия.