Мы миновали несколько поворотов тесного коридора и оказались в кладовке. В самой обычной кладовке, где у стены был свален какой-то хлам — сломанный вентилятор, коробки из-под выпивки, пыльный манекен без руки, груда досок, оставшихся от разобранного стола… У стены стоял крепкий железный стул, а под потолком мерцала одинокая лампочка — грязная, засиженная мухами, бросающая на стены дрожащие, неверные тени.
Эта обыденность рождала тревогу — чутьём я понимала, что самые страшные вещи происходят не в камерах пыток, не в застенках, а таких вот кладовках, среди пустых коробок и пыльных останков бытовой техники.
Арни тем временем выставил стул на середину комнаты и молча указал на него старику. Расмус без сопротивления опустился на сиденье. Седой достал откуда-то наручники, просунул руки старика меж прутьев спинки и сковал сзади, а затем встал напротив и сказал:
— Эта чёрная хреновина, которая угробила Циконию… Ты понимаешь, что она придёт за нами? Она уже в пути.
Тамберг молчал и, горделиво подняв подбородок, сверлил Седого презрительным взглядом.
— Этикет, вежливость, традиции… — Голос Седого стал тише, но твёрже, как закалённая сталь. — Всё это — шелуха для спокойных времён… Цикония уже сгорела. И я скажу, что будет дальше. Мы с тобой будем решать вопросы голыми руками, глядя друг другу в глаза. Так, как ты решал их с моим братом пять лет назад… Даже не думай отпираться, я знаю, что это был твой заказ.
— Он позволил себе слишком много! — рявкнул старик. — Он проявил неуважение!
Седой фыркнул.
— Ты всё цепляешься за какие-то традиции, невесть кем придуманные, лицемерный старик. Ставишь их выше жизней… А как тебе такое?!
Он взмахнул рукой — коротко, почти лениво, и раздался глухой, влажный удар. Звук, с которым мясо встречается с металлом. Тамберг вздрогнул всем телом, стул скрипнул, а голова старика мотнулась в сторону. На морщинистой щеке медленно, как проступающее пятно на промокашке, расплывался кровоподтёк. Седой даже не посмотрел на свою работу — он лишь поправил кастет и отвёл руку для следующего удара. Без азарта, без гнева — со скукой.
— Чего ты добиваешься? — хрипло спросил Расмус, сплюнув на бетонный пол сгусток крови.
— Ничего дельного я от тебя уже не добьюсь, так что я просто немного развлекусь. А ты пока припоминай, как посылал своих ребят на маршруты моего брата. Как сломал ему сеть поставок морепродуктов, как отжал наш с ним рынок. Как регулярно насылал наркоманов-отморозков на мой бар. Или это был не ты? — Седой, прохаживаясь по комнате, словно скучающий смотритель музея, за десятки лет изучивший всю экспозицию, остановился и приобрёл задумчивый вид. — Или это Мартинсоны?.. Да, впрочем, какая разница? Они тоже ответят, как только я разберусь с тобой.
— Ты уже мёртв, — прохрипел Расмус. — После того, как ты меня убьёшь — тебе конец.
— Всё, что ты можешь — это лаять. Укусить ты больше не в состоянии.
Седой размахнулся и снова ударил. Коротко хрустнуло, Тамберг застонал. И ещё один удар.
Скрестив руки, я стояла у стены и всеми силами изображала равнодушие, хотя внутри всё дрожало. В ритме ударов Седого отдавалось знакомое эхо — только не из этой комнаты, а из розового дома на Каптейне, где когда-то билась в истерике девушка с окровавленными руками. Жаль ли мне было старика? Скорее, я смотрела на него как на закономерный итог. Потеряв сына, который теперь стал овощем, оболочкой от человека, он ни за что больше не держался. И точно так же Седого ничто не будет удерживать, когда он закончит. И меня — если я встану на его путь снова.
В этой покорности Тамберга не было борьбы — была лишь тихая, страшная готовность к концу, которую я узнавала. Не в нём — а в той себе, годы назад.
Седой тем временем нанёс очередной размашистый удар, тряхнул рукой, повернулся ко мне и спросил:
— Лиза, не хочешь поучаствовать? В конце концов, он и твоей смерти хочет.
— Нет, не хочу, — отказалась я. — Он ничего мне не сделал.
— Ну, как знаешь… Что ты чувствуешь, Расмус? Тебе больно? — Седой нахмурился, изучая старика, который уже уронил голову на грудь. — Эта боль заглушила твою внутреннюю, от того, что случилось с твоим отпрыском?.. Чего ты молчишь? Ну вот, отключился… — Он наклонился и приподнял веко Тамберга. — А что это тут у нас? Да он нас пишет, представляешь, Арни? Смотри-ка, его глаза всё записывают. Давай кончать его…
Арни достал из кармана полиэтиленовый пакет и с явным нежеланием протянул его в сторону Седого. Взяв пакет, Седой накинул его на безвольно повисшую голову Расмуса. А у меня внутри всё оборвалось и рухнуло вниз — в холодную пустоту, которая всегда была где-то там, на дне чёрной ямы в душе. Я смотрела, как полиэтилен натягивается на лице старика, и чувствовала, как пот проступает на спине. Было страшно. Не за Тамберга — за Седого. За то, с какой лёгкостью он переступал черту, за которой я сама когда-то оказалась…
Слово сорвалось с губ прежде, чем оформилась мысль:
— Хватит.
Голос был хриплым, чужим, едва слышным, но Седой замер с уже натянутым на голову Тамберга пакетом. Медленно повернулся — его взгляд был пуст, как у снайпера перед выстрелом.
— Это ещё почему?
В горле полыхал пожар, и я сглотнула, пытаясь продавить ком, чтобы дать дорогу словам.
— Я… не знаю вашей истории, но знаю, что происходит, когда в человеке умирает последнее, что мешает ему стать чудовищем. Я слишком долго смотрела этому в глаза. Смотрела в зеркало, считая суставы, которые… сломала в ту ночь. — Я рефлекторно сглотнула, вспомнив розовый дом. — Мы… мы обязаны цепляться за то, что ещё отделяет нас от чудовищ, даже если уже сорвались. Я знаю, что происходит, когда человек разрешает себе всё… Я сама прошла эту черту, давно, на другой планете. И знаешь, что там, по ту сторону? — Вопрос повис в воздухе — Седой внимательно слушал, не перебивая. — Пустота. Ты не станешь сильнее. Ты просто… перестанешь быть тем, кого мог бы пощадить. А потом и щадить будет некого.
Седой, чуть прихрамывая, подошёл вплотную ко мне, достал откуда-то наполовину скуренную сигару с чёрным обугленным кончиком. Спросил:
— Ты хочешь, чтобы я отпустил его? Ты понимаешь, что он — рептилия, хладнокровный убийца? Возможно, даже хуже — он отдаёт приказы.