— Ты кто? — спросил он с ноткой недоумения в голосе. — Что делаешь у меня дома?
— Мне нужно знать всё об интернате, — без предисловий ответила я, поднялась и подошла вплотную к нему. — Я знаю, что вы связаны с тем, что случилось в интернате Каниди несколько лет назад. Мне нужна информация — кто и зачем это сделал?
Брови его дёрнулись, секундное замешательство промелькнула на лице, взгляд обежал комнату и вернулся ко мне.
— Я понятия не имею, о чём ты! — рявкнул он и нахмурился. — Развяжи меня, сейчас же!
«Он что-то скрывает». Я кожей ощущала его ложь, и теперь была почти уверена в этом. Неужели безумный старик оказался прав?
— Не так быстро, — ответила я. — Я чувствую, вам что-то известно.
— Да мне начхать, что ты там чувствуешь! А ну, быстро разрезай стяжки! Отпусти меня!
Я стояла перед ним и разглядывала его злобное красное лицо, раздувавшиеся ноздри, яростные влажные глаза.
«Вот как… Ты всё ещё мнишь себя хозяином положения, здоровяк?» — думала я. — «Ты никого не боишься, живёшь себе спокойно в домике на отшибе и занимаешься любимым делом. А с каких пор? Наверное, с тех пор, когда твои преступления поросли паутиной, когда ты и твои дружки, заметая следы, раздавали деньги налево и направо, покупая лояльность полиции и молчание земляков… и избавляясь от тех, кто не желал молчать. Так это было?»
— Рассказывай всё, что знаешь, или тебе будет плохо, — стальным голосом произнесла я.
Решимость переполняла меня, я была готова вырывать из него информацию — вместе с мясом, если это потребуется.
— Поцелуй меня в мой огромный зад, малолетняя тварь! — гаркнул он и плюнул мне прямо на кофту.
Ярость подкатывала к горлу, кулаки рефлекторно сжимались и разжимались.
«Ну что ж, не хочешь по-хорошему — значит, будет по-плохому».
Я присела рядом с ним, взялась за его толстый, словно сарделька, указательный палец левой руки, и с силой дёрнула на себя. Хрустнуло, палец, вывороченный из сустава, вяло повис, а Слесарь заорал хриплым басом. Спохватившись, я сгребла с дивана какое-то тряпьё, скомкала его и засунула импровизированный кляп ему в рот. Немного придя в себя, он притих и вперил в меня неистовый бычий взгляд.
«Молчишь? Значит, продолжаем допрос…»
Средний палец жалобно хрустнул, Слесарь, зажмурившись, приглушённо забасил в тряпку, а я почти сразу выдернула третий — безымянный палец. Здоровяк несколько минут то кричал, то пыхтел, мотая головой и пытаясь вырваться. Наконец, когда он успокоился, я вытащила кляп у него изо рта и спросила:
— Тебе есть что сказать или будем продолжать? Пальцев у тебя ещё много. Но теперь мы будем растягивать удовольствие — вытаскивать по одной фаланге.
— Я… не знаю, о чём ты… Я… этого не делал!
— Не делал чего? — оживилась я, понимая, что нахожусь на правильном пути. — Мы уже почти приблизились к ответам на вопросы. Ну же, сделай ещё один шаг!
— Я ничего не делал! — взревел он. — Я просто живу как все!
— Это ложь! — прошипела я. — Наверное, ты боишься своих дружков, ведь если ты сдашь их… Тебе не их бояться надо, а меня!
С этими словами я снова сунула кляп ему в рот и раздробила ногтевую фалангу безымянного пальца. Отчаянно заверещав, Слесарь принялся биться в своём стальном кресле. Через минуту его безымянный палец превратился в бесформенную труху, а он, истекая пóтом, закатывал глаза и колотился в истерике. Ждать пришлось несколько минут, и когда он успокоился и бесшумно заплакал, я вновь вынула кляп. Слёзы боли стекали по его потным щекам, рубашка пропиталась влагой, а меня переполняло нездоровое возбуждение. Я… жаждала его мучений.
— Ты знаешь, я бы никогда не предположила, что мне это понравится, — вкрадчиво, не в силах унять дрожь в голосе, сказала я. — Я буду пытать тебя бесконечно. За каждую секунду страданий моих интернатских друзей ты будешь мучиться целый час…
— Интернатских друзей… Я не знал! — закричал он с отчаянием в голосе. — Я не знал, что ты одна из них! Там никого не осталось! Не осталось никого, мы всех продали!
— Выходит, что не всех. Как минимум, вы не продали тех, кого убили! Кстати, скольких ты убил? Сколько крови на твоих руках?! — закричала я ему в лицо, схватившись за указательный палец на правой руке.
— Двоих! Только двоих!
Ультразвук моей кинетики давил на уши, я сжала палец, Слесарь торопливо затараторил:
— Троих! Троих, не больше!
— А может, четверых? Или пятерых? — склонившись над самым его ухом, вкрадчиво спросила я, продолжая сжимать хрустнувший палец. Он вращал глазами и кричал: