Продолговатый розовый шрам вдоль правого виска был похож на геологический разлом, разделивший лицо на «до» и «после». Регенераты делали своё дело — ровные стежки уже растворившейся нити выглядели как тонкая, изощрённая каллиграфия, расписавшая череп. Кожа вокруг была нежной, почти прозрачной, как у новорождённого, что делало шрам ещё более чудовищным.
Этот вид не напугал меня — он опустошил. Инстинктивно я попыталась прикрыть шрам ладонью — механической, холодной, полурабочей, — ещё одним напоминанием о необратимости. Я почувствовала себя живым экспонатом, ошибкой эксперимента и, кое-как умывшись ледяной водой, которая не смывала ощущения инородности, вышла в столовую, где меня уже ждал Фёдор.
При моём появлении он ухмыльнулся, но его взгляд на секунду задержался на виске — но не с жалостью, а с оценкой.
— Да ты не переживай, тебе бритой даже лучше… Наверное. Мне просто не с чем сравнить… И шапочку я тебе дам, ухи не замёрзнут. Но вот скажи… — Голос его стал деловым, без осуждения. — Это ведь ты сама себе сделала? Застрелиться пыталась?
— Да, — призналась я, села за стол и отвела взгляд.
— Зря. — Фёдор поцокал языком. — Костлявая тебя сама найдёт рано или поздно. Так пусть хоть приложит для этого усилия. Зачем облегчать ей задачу?
Мысль была настолько абсурдно-практичной, что вывела меня из оцепенения. Уголок рта дёрнулся в подобии улыбки, но мне нечего было ответить — он был прав в своей солдатской логике. Однако эта логика существовала в мире, где жить — значило сопротивляться смерти. Мой же мир уже умер, сгорел, и в его пепле не было места для такого простого «просто жить».
Пройдёт время, наши пути разойдутся, этот разговор уйдёт в прошлое и забудется, и однажды я снова окажусь один на один даже не с мыслями, а с самой тишиной, в которой эти мысли рождаются… Разбитое можно склеить, но трещины останутся навсегда — и через эти трещины всегда будет сочиться холод.
— Так, а теперь вот что. — Фёдор встал, отрезая место для рефлексии. — Сейчас мы с тобой займёмся делами. Ты, вижу, оклемалась, поэтому самое время тебя подпрячь. Безделье — худший лекарь для дыры в голове. Пошли.
Он махнул рукой — жестом, не терпящим возражений — и вышел на улицу, впустив внутрь порыв морозного воздуха. Он звал не помогать — звал просто двигаться, потому что в движении был единственный шанс не смотреть в зеркало.
Одевшись, я последовала за ним на крыльцо, возле которого стоял скромный, побитый временем внедорожник. Взгромоздившись на водительское сиденье, мужчина скомандовал:
— Садись, поехали.
Я послушалась, и через пару минут мы уже катили по ухабистой колее в сторону леса. Меня так и подмывало спросить, куда мы едем, но по большому счёту было без разницы. Я, будучи в долгу, готова была выполнять все его пожелания. Разлапистые ели обступали машину в снежном хороводе, осыпая капот и крышу горстями снега, мотор урчал, словно сытый и довольный тигр, а я просто сидела и смотрела в окошко…
— Нам сегодня по плану нужно объехать четыре точки, — наконец нарушил молчание Фёдор.
— Что нас там ждёт? — флегматично спросила я. — Будем выбивать деньги с должников?
— Ох и испорченный же ты ребёнок… — Фёдор приоткрыл окно и закурил. — Ты всё привыкла пушкой махать да морды бить, а реальная-то жизнь совсем из других вещей состоит. Вам, дамам и джентльменам удачи, с вашей профессиональной деформацией полезно хоть иногда настоящими делами заниматься…
Машина тем временем приближалась к аккуратной, словно выстриженной, полянке, на которой стоял маленький деревянные сруб, дымивший тонкой струйкой из трубы — признак упрямой, еле теплящейся жизни. С крыльца нам навстречу поднялся сухощавый старичок в тулупе и огромных валенках, в которых он, маленький и тщедушный, буквально утопал.
Машина подкатила к крыльцу, и мой временный наниматель спрыгнул на снег. Старичок, беззубо улыбаясь, подошёл к Фёдору и заключил его в тёплые объятия — словно обнимал не человека, а саму опору мира.
— Что, Федя, сегодня твоя очередь, да? — прошамкал он, глядя снизу вверх на казавшегося рядом с ним великаном Фёдора. Обратил ко мне доброе морщинистое лицо, испещрённое картой долгой жизни: — Помощницу с собой привёз, смотрю. Здравствуй, внучка, как тебя звать-то?
— Знакомься, дед Алексей, это Лиза, — отчеканил Фёдор. Затем повернулся ко мне и скомандовал: — Пойдём, не будем терять время. Солнце нынче рано заходит.
Подняв створ багажника, он выудил оттуда наполненную продуктами коробку с импровизированной ручкой из изоленты и вручил мне. Сам взял увесистый ящик с какими-то банками и кивком головы предложил следовать за ним. Затем перегрузил несколько ящиков уже без моей помощи — без второй руки от меня было пользы, как от козла молока, — и сдал меня старичку, который тут же увлёк меня за дом, к дровнице, и попросил наколоть дров. Его просьба прозвучала, как акт высшего доверия.
По счастью, там стоял такой же механический дровокол, что и у Фёдора, и я вполне могла управиться одной рукой, подсовывая поленья под лезвие и орудуя рычагом. Монотонный удар клина, треск расходящейся древесины… Ритм. Простой, понятный, не требующий мыслей. В этом был свой гипноз…
Переколов львиную долю имевшихся поленьев, я собрала горку будущего тепла, перевела дух и вернулась к машине, пока Фёдор закатывал в дом увесистый газовый баллон. Из тёмного дверного проёма доносился их негромкий разговор, перемежаемый тихим смешком старика. Закончив на этом дела, мы отправились в дальнейший путь.
Лес остался позади, мы снова вышли в поле и заехали ещё в несколько домов.
К одинокому одноногому инвалиду, чьё тело хранило память о военной мясорубке лучше любого архива; к пожилой паре — старенькой женщине, чьи руки дрожали от возраста, а не от слабости, с парализованным мужем, который смотрел в окно молчаливыми, всё понимающими глазами…
Наша машина постепенно легчала, кузов пустел, а я даже не удивлялась — я с холодным ужасом осознавала, как много вокруг тихих и незаметных людей, которые нуждаются в обычной человеческой помощи. Они словно испарялись, таяли в потоке времени, забытые, рассыпанные по этим глухим окраинам. Сколько их таких, пропавших без вести, вычеркнутых из уравнения торопливой городской жизни?..
— Фёдор, скажи, им некому помочь, кроме тебя? — спросила я, вырывая его из задумчивости.
— Ну как это некому? Конечно, есть кому, — ответил Фёдор, выпуская в окно клуб дыма, который тут же разорвало ветром. — Вот сегодня я, а после праздников Сёма поедет. Потом Колян… Нас тут по округе целая община, помогаем друг другу, поддерживаем, потому что не на кого нам больше надеяться, кроме самих себя. Государство тут — как та весенняя капель. Шумно, мокро — и всё не по делу.
— А дети? У них что, нет сыновей, дочерей? — спросила я, всё ещё пытаясь приложить к этой картине логику своего, другого мира.
— А, ты про детей… — Фёдор крякнул, словно от горечи во рту. — Нравы нынче такие, плотоядные. Дети уходят из дома и не возвращаются, их другой образ жизни сызмальства затягивает — городская зыбучая трясина с её бешеным темпом, тусовками до рассвета, шумом и уличными огнями. А старики остаются в одиночестве, пока дети гоняются за химерами. Ну, а кое-кто в этой погоне спотыкается и больше уже встать не может. Их туда, в эту трясину и засасывает, а мы тут дрова колем да чиним, что поломалось. Кому легче — вопрос философский…