Снаружи доносился приближающийся рёв мотора.
— А вот и мои наконец приехали. — Фёдор встал, прошагал ко входной двери и скрылся на улице.
Через полминуты дверь распахнулась, и в дом ворвались галдящие дети — девочка и два мальчика — а за ними вошёл отец семейства с парой увесистых полиэтиленовых пакетов. Последней зашла приятная на вид женщина средних лет в пуховике и ватных штанах — очевидно, жена Фёдора, которая ассистировала ему прошлой ночью. «Или позапрошлой? Я уже совсем потерялась во времени…»
Дети принялись оживлённо раздеваться, разбрасывая по полу обувь и тёплые вещи. Мать тут же зычно навела порядок, а притихшие карапузы взялись расставлять ботинки и сапожки по своим местам, после чего скрылись в глубине дома.
Мельком взглянув в мою сторону, Екатерина — память наконец подсказала её имя — вместе с мужем прошла в кухню. Они что-то тихо обсуждали, но я смогла разобрать часть диалога.
… — И долго она у нас пробудет?
— Надо поставить на ноги. Нельзя её отпускать в таком состоянии.
— От неё тянет бедой. Нас ждут неприятности, её наверняка ищут, а если выяснится, что ты укрываешь преступницу…
— Доверься мне, Матвеевна, я знаю, что делаю…
Мне вдруг стало ужасно неловко и неуютно. Я чувствовала себя чужой и нежеланной и, вжавшись в диван, с головой укрылась покрывалом.
Через пару минут Фёдор вернулся ко мне с тарелкой супа, затем выдал целый комплект одежды и молча вышел, прикрыв за собой дверь. Где-то за стенами галдели дети и звенела посуда. После обеда Екатерина, рявкнув на детей, отправила их наверх заниматься, а сама вышла из дома, села в машину и отбыла в неизвестном направлении. Фёдор, скрипнув входной дверью, тоже покинул дом. С улицы раздавались удары и треск колющихся поленьев…
Меня никто не беспокоил. Лишь один раз пришёл Фёдор и вогнал в живот целый шприц регенератов — «умной» сыворотки, которая в разы ускоряла заживление тканей. В своё время её разработка совершила настоящий прорыв в медицине, подобно пенициллину в двадцатом веке, а препарат поселился в каждой аптечке рядом с бинтами. Всё сводилось к тому, чтобы дожить до инъекции — и чтобы рядом были живые клетки, способные взять на себя работу погибших. Впрочем, у этого чудо-средства была и обратная сторона — рост вероятности раковых заболеваний, когда рост клеток выходит из-под контроля. Природа… Она всегда забирает своё…
Остаток дня я просидела напротив камина, периодически подкладывая поленья и заливаясь сладким чаем — силы постепенно возвращались ко мне. Вечером, когда Екатерина вернулась домой и они с Фёдором скрылись у себя на втором этаже, я осторожно вышла из дома, чтобы оглядеться. Рядом, за углом стоял старенький внедорожник на высоких колёсах. Двор располагался на отшибе, вокруг простирались поля, и единственным признаком связи с цивилизацией была раскатанная колея просёлочной дороги, что змеилась к неровному деревянному забору и разделялась за воротами — налево уходила в лес, а вправо тянулась вдоль ограды и исчезала за холмом.
Обогнув деревянный сруб, двускатная крыша которого была покрыта солнечными панелями, я заприметила небольшой сарайчик и примыкавшую к стене дома дровницу, возле которой на станине располагался механический дровокол.
Из тьмы будки на меня тут же бросился здоровенный пёс, гремя массивной цепью, а из-за угла выскочила чёрно-белая собака поменьше и принялась облаивать и скакать вокруг, разбрасывая фонтанчики снега.
Столкнувшись со столь ожесточённой атакой, я поспешила ретироваться обратно на крыльцо.
Присев на ступени, я дышала свежим воздухом, а небольшая пятнистая собака с выразительными глазами тем временем возникла из полумрака, опасливо подошла и принялась меня обнюхивать. Я не дёргалась — было незачем, было просто всё равно, — и вскоре заметно успокоившийся пёс присел рядом, высунул язык и уставился вдаль. Я неуклюже погладила его по голове мехапротезом, ещё немного посидела, поднялась и вернулась в дом.
В гостиной уже ждал Фёдор.
— Присаживайся. — Он взглядом указал на бутыль с мутной белёсой жидкостью, стоящую на столе. — Самогонку будешь?
— Нет, спасибо, не хочется.
— Мне больше достанется, — хмыкнул он. — А я, пожалуй, пригублю. Праздники, как никак…
Наполнив до краёв гранёный стакан, он залпом выпил, закусил краюхой хлеба и откинулся в кресле. А я внезапно ощутила какую-то оторванность от мира — будто меня аккуратно вырезали оттуда и поместили в деревянную коробку — тёплую и уютную, но глухую и непроницаемую для света.
— У вас тут есть интернет? — спросила я.
Он отвлёкся от разглядывания моей металлической руки.
— Нет. Зачем он мне? От него никакого проку, одни только проблемы.
— Но… Вы ведь добровольно выпадаете из мира, из хода событий.
И поймала себя на мысли: «С каких пор это меня беспокоит? Что я знаю об окружающем мире?»
— Да к чёрту события. Мой мир здесь. — Он обвёл взглядом гостиную и по-отечески улыбнулся. — Мой мир сейчас сопит в восемь дырочек и видит сны… Интернет, говоришь? Он вроде когда-то задумывался, как библиотека для всех. А превратился в самый шумный базар на свете, где каждый орёт о своём, и не важно, торгует он смыслами или мусором. Где главный товар — это твоё внимание, проданное тому, кто громче крикнет.
Я машинально потянулась к затылку. Привычный рефлекс — проверить, на месте ли нейроинтерфейс. Инородное тело, давным-давно ставшее частью меня, но не до конца — кое в чём я себя сознательно ограничивала с самого начала. Выработанная привычка, забитая в подкорку наставником…
Фёдор тем временем налил ещё одну стопку, одним махом опрокинул её в себя, поморщился и продолжил: