— В нашу эру информации лучше всего жить без информации… Вот выходишь ты в сеть, листаешь новостную ленту, и что ты там видишь? Кого-то убили, что-то взорвали, кто-то бесполезный сделал очередное никчёмное заявление, кто-то примерил новую шмотку на публике… Какую роль всё это играет, а главное — какую пользу несёт?
— Вовремя полученная информация помогает ориентироваться в мире, — пожала я плечами. — А иной раз может спасти жизнь.
— Информация, которая спасает жизнь… — Фёдор криво усмехнулся. — Она не в сети, Лиза. Она здесь. — Он указал пальцем на висок. — В умении разжечь костёр, чтобы не замёрзнуть. В знании, какая трава снимет жар, а какая — убьёт. В понимании, когда лучше промолчать, а когда — встать стеной. Всё остальное… — Он махнул рукой, и тень, отражённая камином, метнулась по стене огромной птицей. — Всё остальное — шелуха, которой так много, что уже не видно самого зерна. А человек, обожравшись этой шелухой, думает, что он сыт. Вот только он сам пустеет изнутри и уже не может отличить правду от красивой упаковки. Алгоритмы заменяют друзей, а яркая, крикливая симуляция становится его жизнью.
— Никто не заставляет вас жить в интернете, — сказала я. — Всё зависит от того, что вы там ищете.
— Что бы ты там ни искала, тебе всё равно в итоге подсунут то, что нужно кому угодно кроме тебя… Покупки в интернет-магазине? Лучше доехать и померить вещи самостоятельно. Общение с друзьями? Я предпочитаю встречаться с однополчанами вживую, под гитару.
— Вы воевали? — спросила я, кивнув в сторону серебристого шлема, выделявшегося над камином.
— Помотало немного по Сектору. Антитеррор в основном — так они это всегда называют. — Он уставился куда-то в потолок, предаваясь воспоминаниям. — Осирис под Андами, операция «Грибной Дождь». Мы входили по суше уже после того, как Космофлот вбомбил молодую столицу в песок… Энцелад, высадка на территории тюремных приисков… Ну это так, избиение. Разве куча зэков — достойный противник? Но как же неудобно воевать в скафандре, да ещё почти без гравитации… На Каптейне был, помогал Комендатуре в Эрбиле и Меркау. В самый разгар, когда местные создали собственную армию…
«Каптейн».
Слово прозвучало не как географическое название, а как пароль, отпирающий дверь в подвал собственной памяти. Я вздрогнула невольно — тело среагировало раньше сознания, и из этого подвала потянуло холодом — трупным запахом интерната, солёным ветром Новой Венеции, гарью с порохом…
Ветеран продолжал перечислять свои походы, но его голос стал фоновым шумом, как гул двигателя за иллюминатором.
Ощущение одиночества нахлынуло тихой, бездонной водой, заполняя все пустоты. Летящие сквозь молчаливую пустоту плазменные шары, отделённые друг от друга почти бесконечными расстояниями — и на фоне всего этого я. Крошечная тля, без друзей и врагов, точно так же летящая сквозь время от одной точки пространства к другой. Летящая в никуда искра, у которой кончилось топливо.
Я была лишь в шаге от того, чтобы погаснуть. В одном неудачном шаге — и даже на это не хватило твёрдости. А вот человек, что сидел напротив, прочно врос корнями в эту землю, в дом, в этих людей. У него был стержень, семья, ради которой можно было жить. Даже та голодная медведица у горного ручья имела этот стержень и цель в жизни — воспитание потомства…
Я мысленно сплюнула. Эти мысли… как язвы на бездействующем теле. Они проступают, когда нет цели, но ведь у меня она есть! Я вспомнила профессора Мэттлока и имя, выкрикнутое им в панике, вцепилась в это воспоминание, как в обломок после кораблекрушения. Это точно, судьба дала шанс, и я должна им воспользоваться! Я обязана, и я это сделаю. Я найду Владимира Агапова — иначе не останется вообще ничего.
А потом… потом найду её. Веру. Даже не из мести — из этого благородного, человеческого чувства… Я найду её просто потому, что её существование — это вопиющая ошибка в коде вселенной, которую нужно исправить. Я сорву с плеч голову мерзкого чудовища, которым она стала, чего бы это ни стоило. И она ответит за Марка сполна, всей своей синтетической кровью!
Что-то щёлкнуло внутри, как включившийся таймер. Время уходило, и задерживаться здесь было нельзя. Решение пришло само, холодное и чёткое — дождаться ночи и исчезнуть.
А Фёдор, похоже, нашёл благодарного слушателя в лице тишины и теперь болтал без умолку:
… — Проблема урбанизации ровно в том же самом — становится тесно, но люди, как ни парадоксально, всё больше отдаляются друг от друга. Они сами возводят барьеры, им подспудно хочется спрятаться, закрыться от окружающего мира, друг от друга… Про экологию, шум, гигиену я уж и не говорю…
«Отшельник, значит. Как и я. Но я — не я, если не проверю на прочность его убеждения…»
— Нельзя жить в цивилизации и быть свободным от её грехов, — вклинилась я. — Любое удобство несёт с собой в комплекте негатив. Тебе дают электричество, воду, и обслуживают твой дом — но приходится терпеть людей вокруг себя.
Фёдор просиял.
— В точку! Поэтому я живу здесь, держась от цивилизации на почтительном расстоянии. Я — сам себе ЖКХ. У меня есть солнечные батареи, генератор, колодец, овощи, свежий воздух, а если что — и до города недалеко. Я охочусь — благо, живности тут много, с юга дичь приходит, спасаясь от засухи, да так и остаётся тут…
— Пожалуй, я вам немного завидую, — честно призналась я.
— И правильно делаешь. Не знаю, откуда ты родом, но здесь, в России, лучшее место в мире — и ты не сможешь доказать обратное.
Я вдруг поняла, что почти ничего не знаю ни о России, ни о Земле. Для меня Родина человечества всегда была лишь одной из точек на звёздной схеме Сектора, бегло знакомой по глянцевой физической карте, которая висела в кабинете космографии в нашей школе — что уж говорить о родине Большой Экспедиции. Полдюжины вылазок на гравицикле на ближайший к орбите водоём — не в счёт. Как правило, в атмосфере Земли старик не задерживался дольше, чем на четверть суток, и за это время, с учётом спуска и подъёма, я едва успевала обсохнуть…
— Разве Россия ещё существует? — спросила я. — Вроде бы она стала частью Евразийского Содружества.
— Наоборот же, — усмехнулся Фёдор. — Это Содружество стало частью России, а Россия как была периметром, который охраняет мировую сокровищницу от жадных лап чужеземцев, так и осталась. Одно только плохо — засуха, которая подбирается с юга. Здесь ещё ничего, — махнул рукой он. — Если зима снежная, то и воды в достатке, а вот ты километров на двести отъедешь, к Костанаю — начинается полупустыня, земля плешивая. А ещё южнее — заброшенные территории. Когда-то там были травянистые степи, но всё пересохло к чертям. Степь превратилась в пустыню, источники посохли, а люди стали уходить на север. Теперь там только редких кочевников можно встретить да пограничников.
— Люди уничтожают всё, до чего дотягиваются их руки, — сказала я, нащупав свою больную, излюбленную тему для разговора. — Лет через сто здесь будет второй Марс.
— Наверное, по большей части виноваты люди, — кивнул Фёдор. — Неуёмное орошение, выпас скота, забор воды из подземных источников… Но это ещё полбеды. Озонового слоя над теми местами не осталось, и безжалостное солнце бьёт всё, до чего дотянется… По весне оставшийся снежок растает, вода просочится в бездонные пески и исчезнет там без следа.
«Топор, висящий над человечеством, оказался вовсе не топором, а удавкой», — вдруг подумала я и спросила:
— И с этим совсем ничего нельзя поделать?