Фёдор отрешённо уставился в окно.
— Процесс опустынивания можно только замедлить — лесополосы, обводнение… Но мы проигрываем эту битву. Более того — мы от этой битвы просто уклонились, занятые потреблением и взаимным истреблением. Так что ты права — недолго нам осталось. И останутся после нас только песок да соль. Но это совсем не повод падать духом — как ты ни крути, а Россия-мать, какую бы форму ни принимала, будет стоять до самого конца…
Глава IV. Новая жизнь
Когда Фёдор удалился спать, я устроилась на диване и в ожидании глубокой ночи уставилась в потолок. Время тащилось медленно, подволакивая стрелки часов, словно ноги измождённого доходяги, но я всё же дождалась момента, когда часовая стрелка перешагнула за два. Тихо поднялась и оделась. Одной рукой орудовать было тяжело, но уже привычно. Я оделась быстро.
Аккуратно добравшись до входной двери, я задержала дыхание и медленно приоткрыла её, изо всех сил стараясь не издать ни звука. Бесшумно прокралась на улицу и подошла к машине. Прислушалась — собак было не слыхать. А машина оказалась не заперта, и я вскарабкалась на водительское сиденье.
Сорвав обшивку рулевой колонки, я пыталась нащупать провода зажигания. Ничего не получалось, было темно, мешало отсутствие второй руки, а едва ухваченные провода выскальзывали из пальцев. «Мне нужно уехать… Я должна ехать! Чёртовы провода! Я ведь даже толком не умею заводить машину без ключа, в этом деле настоящим специалистом был Марк! Ещё этот проклятый обрубок, этот мой вечный упрёк в несостоятельности… Чёртова неудачница…»
Внезапно раздался стук. Снаружи, за боковым стеклом стоял Фёдор. Я прекратила бесплодные попытки завести машину и обречённо откинулась на сиденье, а Фёдор открыл дверь и с досадой в голосе протянул:
— Зачем зажигание ломаешь? Ключ под козырьком.
«Автоугонщица, блин… Господи, какой же это позор…»
— Мне нужно в Москву, — умоляюще выдохнула я. — Я не могу больше тут оставаться.
— Э, нет, подруга, — возразил Фёдор. — Не так быстро. За тобой должок, и ты мне его выплатишь так или иначе.
— Что на этот раз? — устало вздохнула я. — Кого убить?
Фёдор махнул рукой.
— Тьфу на тебя… Переночуем, а завтра займёмся делом. Нечего по темноте и холоду шарахаться, это до добра не доводит. Идём…
Он придержал дверь, пока я спускалась на снег, и мы вернулись в дом. Сгорая от стыда, я села в кресло, поджала под себя ноги и просидела так до самого утра. Сна не было ни в одном глазу, но к рассвету я всё же задремала…
Меня разбудил возбуждённый детский галдёж прямо над ухом. Распахнув глаза, я увидела обступившую меня детвору, они разглядывали меня во все глазища.
— Смотри, как у робота!
— Ух ты, здорово!
— А можно потрогать?
И по кругу.
— Я тоже себе такие хочу!
— У дяди Толи тоже рука железная, но она плохо работает и выглядит не так круто…
— Класс! А они не болят?
Девочка дотронулась до металла первой.
— А где вторая? — серьёзно спросила она. — Вы сражались и потеряли её на войне?
Я смутилась, не ответила, но сопротивляться не стала и вытянула руку, которую ребятня принялась ощупывать со всех сторон. В конце концов, у детей подобные впечатления бывают не каждый день. Вскоре в комнату вошёл отец семейства и сурово скомандовал:
— Дети, а ну быстро по комнатам делать уборку! Скоро Рождество, и сегодня нужно привести дом в порядок. Мы с мамой свою часть сделали. — Он обвёл взглядом гостиную. — А теперь вы должны сделать свою. Вопросы есть? Вопросов нет… Шагом марш!
Детвора сбежала, а я проследовала в ванную и наконец решилась снять повязку.
Я стояла перед зеркалом, избегая встречи с глазами той, кто в нём отражалась. Бинт виток за витком разматывался с тихим шелестом, и с каждым оборотом нарастало странное онемение, будто я снимала не бинт, а последний слой кожи. Он упал в раковину, и я подняла взгляд.
И увидела чужого человека.