В стране синеокой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

А Дарья Николаевна и вправду не то чтобы глядеть на свой лик скульптурный боялась, скорее как-то очень стеснялась. Поначалу места себе не находила. Сама тут, в доме своем или на ферме, а душа смущенная словно туда, в бронзу, переселилась и требует: ты все-таки приди да погляди, а то, кажется, так и не посмотрела на лик свой как полагается, все глаза в сторону да в сторону отводишь, будто в чем виноватая.

Если бы у нее, у Дарьи Николаевны, совета спросили, так, мол, и так, что, если памятник в твою честь воздвигнем, — не задумываясь, сказала бы: «Не надо, слепите лучше его с Лизы Симуковой, посмотреть будет на что — молодая, красивая, и души-то люди в ней не чают, полюбили и старые и малые. Про нее и болтать нехорошее мало у кого язык повернется. А уж про меня посудачат, понаслушаюсь вздохов да ахов и самой-то больно чудно будет мимо себя в родном селе ходить».

Так и получилось, что на людях уголок тот в селе Зародном, где воздвигли бюст в ее честь, стороной обходила. Пуще всего насмешек боялась. И жизнь-то прожила нелегкую, кто не обижал, особенно в молодости, когда была беззащитной батрачкой, кажется, и привыкнуть можно: ан нет, все равно тяжко.

Несколько раз случалось все-таки, что подходила Дарья Николаевна к памятнику, когда пустынно было на улице, и глядела на него чуть со сторонки, хоронясь от нечаянных людей.

Первый раз побыла с ним один на один во второй же день, когда его установили.

Встала рано, дождь шел, ветер затрепчивый с пути сбивал, а она шла сбоку улицы, покрытая Агафоновым дождевиком. Поглядела на лик свой, над нею возвышенный, сначала робко так поглядела, почти с испугом, потом посмелее. Зашла с одной стороны, с другой, потом встала напротив, глаза в глаза, жалостливо улыбнулась, будто подруге, в беду попавшей, и спросила мысленно: «И чё ж это, так и будешь стоять тут, в дождь мокнуть, в холод мерзнуть, в жару накаляться, всякие разные шуточки да прибауточки слушать?»

Все стояла перед памятником, совестливо усмехалась, качала горько головой, выражала сочувствие не столько себе, сколько вот ей, в бронзе отлитой: эх, бабы мы, бабы, и всегда-то нам муторно — и когда в делах наших маемся, и когда почесть нам оказывают; другой раз махнула бы рукой на те почести — оставьте в покое, мне бы отдохнуть хоть немного.

И странно, безмятежный покой бронзового лика на минуту чем-то приятным в тот раз в ней отозвался: вот и хорошо, и отдохни на улице родного села, стой себе да стой, всю жизнь свою вспоминай и не обращай внимания ни на слова насмешливые, ни на непогоду, хоть ты за меня вдоволь отдохни. Да, вот это, только это, конфузливостью, смущением, досадой не омраченное, и пережила в ту минуту — и ничего больше чтоб там гордыню какую в себе почуять, важность, утешность честолюбивую — ни настолечко.

Во второй раз зимней лунной ночью к памятнику подошла. Возвращалась с районного совещания, машина в снегу застряла, едва к глубокой ночи в Зародное с шофером добрались. Хотела было уже в окно постучаться, Агафона разбудить и вдруг пошла по снежной тропке, беспокойно прислушиваясь к собачьему лаю: что, если выйдет кто на улицу да увидит, как она, Дарья Комаркова, сама на себя, как на идола, молится, любуется собою, в бронзе отлитой?

А она и не любовалась вовсе. Остановилась поодаль — неутоптанный снег мешал подойти ближе. Ночь лунная. Мерцает зелеными искорками снег на памятнике. Когда представляла его себе там, дома, покоясь в тепле, то зябко ежилась, будто вывели ее живую на улицу в платьице да в платочке — стой и не шевелись, карауль честь тружениц, которых памятником этим ты за многие тысячи баб русских лично сама представляешь. Так говорил ей про честь эту Илларион Степанович Буянов, стараясь унять в ней тягость непроходящего смущения.

Что ж, честь так честь, слава богу, что не ей одной, ради этого и померзнуть можно. От такой мысли конфузливость притихала, досада усмирялась. И представлялся памятник ей в такие редкие минуты душевного возвышения живым существом, какой-то ее частью и в то же время отдельно от нее существующим, помощником неожиданным в ее извечном, привычном подвижничестве русской крестьянки. Когда о себе думаешь, то нет и в помине мысли о подвижничестве, жизнь как жизнь, у каждой деревенской бабы такая; а вот она, вторая Комаркова, перед всем светом выставленная, она имеет право считать себя подвижницей и должна терпеливо нести тот сан подвижнический за всех баб, на нее похожих.

Истина эта, которую Дарье Николаевне с особенным проникновением внушал Буянов, могла, пожалуй, стать для нее привычной, до конца осмысленной, если бы не произошло самое непредвиденное. Не уберег все-таки от беды свою голову Илларион Степанович, от той беды, которую Комаркова все время предчувствовала. Не славой, а чуть ли не бесчестием закончились его дела, не выдержал Илларион Степанович, схватился за сердце и скончался незадолго перед тем, как должен был уходить с поста первого секретаря обкома.

И настолько ошеломила эта черная весть Дарью Николаевну, что хоть ставь ее вместо памятника — вот как в горе своем окаменела. Агафон воду в кружке подает, говорит ей что-то, а она ничего не слышит, не видит.

Через час ли, а может, и через десять часов подъехала к ее дому машина. Председатель райисполкома Алексей Тимофеевич Лосев сказал, что ей надлежит ехать на похороны Буянова. Посмотрела изумленно в цыганские глаза Лосева, словно только в эту минуту и поняла, что не приснился страшный сон, оделась во все черное, повязалась черным платком, перекрестила сухонькой рукой Агафона и уехала.

В дороге что-то такое нехорошее нашло на Лосева, на ухо товарищам своим смешное стал наговаривать, глаза бесстыжие озорством светятся, будто не на похороны, а на свадьбу едет. Не стерпела Дарья Николаевна, велела остановить машину: выпустите на волю — и все тут, по дороге подберет какой-нибудь грузовик, сама доберусь, а вы можете тут животы свои в хохоте трясти, ежели такие неунывные. Едва уговорили старую ехать с ними дальше, поумолкли, пристыженные, в глаза друг другу глядеть стесняются.

Когда думала о Буянове до той скорбной черты, за которой увидела его уже навеки уснувшим, не могла четко определить суть своего родства с этим человеком. Была она старше его лет на десять, а вот казалось порой, старше именно он. Может, потому так казалось, что все время старалась послушно волю Буянова исполнять, тем более что никогда не навязывал он свою волю, а само собой получалось — принимала она его любой совет, любую просьбу, любое поручение с открытой душой, и если чем тяготилась, так тем, что он требовал от всех почтение ей оказывать. Итак уж было от этого тягостно, что глаза б не глядели на притворную улыбку какого-нибудь Лосева, уши не слушали бы сладкие слова. А вот почтение самого Буянова не тяготило ее; сколько помнит его — никогда ни в чем не прикинулся, что было, то и выкладывал. Нет, видит бог, ни в чем не лукавил, не притворялся он, не так-то просто провести ее, старую.

Правда, не все было понятно Дарье Николаевне в Буянове. Случалось, что видела его крутым в гневе, мрачным, как туча, в невеселых думах, недоступным для тех, кто хотел бы покаяться перед ним, вину загладить. Порой казалось ей, что зря он так и себя и других изводит, что надо бы ему больше на доброту надеяться, чем на сильную руку, суровое слово. Случалось, что даже высказывала ему свои мысли про это. Отзывался по-всякому. Порой поначалу нахмурится, потом что-то осилит в себе, улыбнется, да с такой печалью улыбнется, что и сама была не рада — зачем затеяла про то разговор?

«Эх, Дарья Николаевна, — бывало, вздохнет в ответ, — твоя правда. Распалюсь иногда до того, что сердце заходится, знаю, добрым словом намного больше преуспел бы, а оно не приходит на язык — и все тут. Другой раз и самого себя жалко, и того, кому душу трясу, а остепениться никак не могу. Но знай, люди есть люди, иной вот это — ладонь тяжелую, над головой его занесенную, — только и признает. Если б все были с такой совестью, как у тебя, давно уже коммунизм построили бы».

«И то верно, — мысленно соглашалась Дарья Николаевна, — да вот плохо, что себя изводишь, сгораешь на жарком огне, надолго ли так тебя хватит».

Чаще всего на упрек Дарьи Николаевны Буянов отмалчивался или нехотя отговаривался: «Ничего, ничего, так надо, я знаю, что делаю...»

Знать-то, может, и знал, да не ведал, что жизнь его так закончится.

С огромным трудом переступила Дарья Николаевна порог большого зала, где был установлен гроб с телом Буянова; остановилась перед скорбной чертой и шагу дальше ступить не может: впервые ощутила что-то материнское к этому человеку. Тут будто окончательно и определилась суть ее родства к Иллариону Степановичу. Раньше за сына почитать, видимо, его высокое положение мешало. Сын, каким бы он большим человеком ни был, а все равно дите для матери со всеми его человеческими слабостями. Не могла она так воспринимать Буянова, потому что дружбу с ним никогда за обыкновенное, привычное не принимала, все казалось, что если попривыкнуть к дружбе с ним, то это значит принизить, умалить ее, мало того, обнаглеть, в гордыне занестись, деревом бесчувственным зачурбаниться.

Вот так и находила меру в своих отношениях с ним — не раболепствовала, но и не смела какие-то права свои особые на него заявлять, пусть даже материнские.

Когда хоронили Буянова, было море людское. Женщины — многие в черном, особенно старухи. Слез вроде бы не видно, а печаль все равно темным крылом весь город накрыла. Люди больше молчат, но есть и такие, что добром тихо покойника поминают.

Идет Дарья Николаевна за гробом покойного, тут же рядом и помощники Буянова. Кажется, и не смотрит на них Дарья Николаевна, а все видит. Особенно Соколов ее занимает. Нет, этот, конечно, горюет: идет и все время под ноги смотрит, словно боится споткнуться, осунулся и вроде бы постарел даже. А все равно чужой он почему-то для нее, не может победить в себе к Соколову что-то холодное.

...Так было и потом, когда сидела с ним рядом на совещаниях, как сидела рядом с Буяновым. Все делал Соколов, чтоб не ушла в тень Комаркова после смерти Буянова. И она первое время не только послушно, а даже с некоторым вызовом садилась в президиуме именно в первый ряд и непременно в трауре. Чувствовала, как перешептываются в зале люди, глядя на нее, видно, всяк по-своему о скорби ее толкует. И пусть толкуют, пусть знают, что она и вправду под темной тучей материнской скорби ходит. Вон по глазам видно, что люди-то больше хорошие, понимают скорбь ее. И Соколов, судя по всему, понимает. А все равно неприютно старой рядом с ним. Все еще тут, возле самого плеча, Буянов слышится. Может, и хватит сидеть без него в первом ряду? Увидели добрые люди, как горюет она по Иллариону Степановичу, и довольно. Можно теперь где-нибудь и позади посидеть, а потом и вовсе не приходить. Пора на покой. При Буянове не просто для виду сидела. Теперь так уже не сможет. Соколов-то, он, видно, и хороший человек, а все равно какой-то незнакомый ей, непривычный.

Наступил такой день, когда Комаркова первый раз села в президиуме позади всех. Соколов это сразу заметил, подошел к ней, сказал смущенно:

— Что же это вы тут, Дарья Николаевна. Я даже надеюсь, что вы сегодня выступите.

Дарья Николаевна благодарно улыбнулась, тихо ответила:

— Мне здесь полегче. Ты уж прости меня, старую...