В стране синеокой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Приехал Завягин в Серпилино, как сам выразился, «на натуру»: созревала повесть, хотелось кое-что увидеть в жизни для подтверждения его художнической концепции. Слово «концепция» он выговаривал с глубокой задумчивостью человека, осмысливающего что-то бесконечно важное, от чего, быть может, зависит судьба самого человечества.

А вообще-то оказался он парнем веселым, с белозубой, на редкость обаятельной улыбкой. Стихов на память прорву знал, анекдоты такие рассказывал, что от хохота стон стоял в веселом застолье да у костров на рыбалке.

Алексей Тимофеевич и сам был когда-то великий мастер по части анекдотов, умел и рассказывать их и слушать, вернее, отвечать таким заразительным смехом, что хоть обнимай его в ответ от полноты душевной. Это сейчас он заугрюмел, порастерял свою прежнюю веселость истинного парня-рубахи, которую проявлял, конечно, в компаниях достойных, соответствующих его положению. И вот Завягин-то за несколько дней в путешествиях по Серпилинскому району и разбудил в нем былого весельчака. Алексей Тимофеевич сам себя не узнавал: так и сыпал ответными шутками, вдруг ожившими в памяти анекдотами, разными смешными случаями. Завягин порой выхватывал блокнотик и быстро записывал, приговаривая:

— Человек с таким чувством юмора, как у вас, Алексей Тимофеевич, — уже личность. Мне удивительно везет на встречи с оригинальными людьми. Ей-богу, есть в моей душе какой-то особый локатор на их точное обнаружение. Нет, брат, жизнь надо знать, все это надо услышать собственными ушами. Сидя у себя за столом, ни черта подобного не выдумаешь.

Роль главного опекуна столичного гостя понравилась Лосеву, да и лестно было ему, районному газетчику, вдруг оказаться в чести у столичного, судя по всему, преуспевающего литератора. Правда, позволял себе Завягин, несмотря на то что был куда моложе Лосева, относиться к своему опекуну этак снисходительно, покровительственно, но что поделаешь — столичная амбиция! Однако ж не уставал, бестия, говорить лестное. «А вы, Алексей Тимофеевич, удивительно цельная натура, — оплачивал он добрым словом малейший знак внимания Лосева к нему. — У вас в самом лучшем смысле хороший нюх на новое, решительно ничего от застарелого, заскорузлого провинциала. А если что и есть от провинции — так это чистота, бесхитростность, прямодушие». Каково, а? Да он, Алексей Тимофеевич, даже помолодел на десять лет рядом с этим столичным парнем.

«Судя по вашим цыганским глазам, вы бесстрашный человек, — брал еще выше Игорь Завягин. — Усвойте один мой искренний совет: сражайтесь как газетчик насмерть с малейшими проявлениями пережитков вчерашнего дня, никого и ничто не щадите, если речь идет о наступлении на косность и рутину. Вашу районную газету вы должны сделать намного зубастее, задиристее. Пишите в столичные газеты, присылайте любой материал. Уж будьте уверены, я найду ему применение, была бы в материале доподлинная фактура, как кровь в хорошем бифштексе. Я вам помогу сделать журналистское имя! Быть вам главным редактором по крайней мере областной газеты».

Давно Алексей Тимофеевич не испытывал такой легкости на душе, взбодренной надеждами.

Вспоминались трудные встречи с Соколовым. Не того ли самого, о чем говорит Завягин, требует от всех работников секретарь обкома? Разве не сквозит в каждой мысли его: отрекайтесь от штампов, будьте смелее в выявлении недостатков, не бойтесь гладить против шерсти любого, с кем спор неизбежен по самым принципиальным соображениям. И вот Игорь Завягин, свежий здесь человек, глянул на Лосева как-то по-новому, непредвзято, не находясь в плену старых представлений о нем, и увидел то, что упорно не хотели замечать другие: он, Алексей Тимофеевич, способен и мыслить по-новому, и вести себя так, как требует время. К дьяволу! Хватит считать себя человеком, выходящим в тираж. Нюх надо иметь! Стремись так направлять свой парус в этом бурном море вечно изменяющейся жизни, чтоб ветер всегда мчал твою ладью по гребням волн, иначе нахлебаешься воды соленой и пойдешь ко дну.

Ведь что заставил Завягин понять? Тот, кто хватается за обломки вчерашнего дня, чтоб устоять на ногах, — обреченный человек. Самая ложная, самая опрометчивая позиция в жизни — охать и ахать по вчерашнему дню. Нет, ты не протестуй против новых порядков, а как можно громче приветствуй их, уверяй на чем свет стоит, что ты всю жизнь тосковал по этим порядкам, добивался их торжества, а если и пострадал, то именно по той причине, что бесстрашно сражался с косностью и рутиной. Может, и не сразу поверят, особенно те, кто знал тебя хорошо в прошлом. А ты гни свое и в конце концов заставь о себе думать именно таким образом. Но и это не все. Главное, себя убеди, поверь, что так оно и было. А почему, собственно говоря, и не поверить в такое?

Чем настойчивее думал об этом Лосев, тем больше находил оснований смотреть на себя глазами Завягина. Ну что же с того, что за ним водились в прошлом вполне возможные грехи? Не он в том виноват, а время. А коль ты осознал эти грехи, сумел отречься от них, — значит, не были они твоей сущностью, сердцевина твоя здоровая; значит, не гнусный приспособленец ты, а вполне нормальный человек, который имеет право бить по рукам тех, кто судорожно хватается за обломки вчерашнего дня. Пусть пострадавшие корчатся от боли, от смертельной обиды; если будешь щадить таких — жизнь неизбежно поставит тебя в один ряд с ними и заставит держать суровый ответ. Нельзя терять бойцовский дух и уж конечно сражаться надо за правое дело, а не защищать химеры вчерашнего дня. Слово это, «химера», заимствованное из лексикона Завягина, очень пришлось Алексею Тимофеевичу по душе.

Отрезвление пришло после того самого «разговорища», как окрестила его Комаркова, которое состоялось в районном клубе в Серпилине; там Лосев и высказал свое мнение о Комарковой, подстраиваясь под резвую ногу молодого преуспевающего литератора. Смелости ему придавало и то обстоятельство, что он знал: отчужденно, холодно, а некоторые утверждали, что даже враждебно относится Комаркова к новому секретарю обкома. Трудно представить, чтоб Соколов не придавал этому никакого значения. Он, конечно, может и не подавать виду, пусть себе доживает свой век старуха, но люди есть люди; Лосев по себе знает, как отчетливо засекает память все, что говорится тебе в честь, а что и в бесчестие; надо дать понять своенравной старухе: поведение ее далеко не всем по нраву.

Вот и попытался вложить все это Лосев в свою речь на том «разговорище».

— Вы посмотрите, как она сейчас ведет себя, наша уважаемая Дарья Николаевна? — усвоив завягинские интонации гражданского негодования, вопрошал Алексей Тимофеевич. — Как боярыня, от народа отгородилась, сама себя добровольно в избе своей заточила, когда ей перестали оказывать прежние почести. Немало мы потрудились в свое время, чтобы искусственно ей всенародную славу создать. Не буду делать вид, что не имел к этому никакого отношения. Каюсь, сам однажды, будучи председателем райисполкома, вот так, собственноручно, красный ковер расстилал ей под ноги.

— Правильно делал! — выкрикнул кто-то из задних рядов. — Только то плохо, что слишком высокую честь тем самым тебе оказывали!

— Вот, вот он, слышите, голос вчерашнего дня? — Лосев помолчал, стараясь угадать, кто все-таки посмел бросить ему такую дерзкую реплику. Помолчал, устрашающе, по старой привычке гипнотизируя зал пристальным, изучающим взглядом, дабы неповадно было и еще кому-нибудь позволить себе подобную выходку. — Время настало, товарищи, отрешиться от всякой помпезности, время отказа от сотворения всяких кумиров. И то, что мы сотворили в свое время кумир из Комарковой, надо всенародно, открыто признать, чтобы утихомирить двусмысленные разговоры, насмешки. Не надо, чтоб все это с официальной нашей партийной политикой отождествлялось, жизнь отравляло. Нет лучшего средства оздоровления обстановки, чем признание правды, какой бы она ни была!

— Ишь ты каким петухом закукарекал! — не унимался насмешливый человек, пробираясь с заднего ряда поближе к трибуне.

— Вы что там, лишку хватили? — съязвил Алексей Тимофеевич и, заметив знак Завягина: мол, не связывайся, — покинул трибуну.

Завягин растроганно пожал ему руку и сказал:

— Браво! Я благодарю судьбу, что она послала мне встречу с вами. Теперь в повести моей возникнет совершенно неожиданный, от жизни идущий поворот...

На второй день в кабинет Лосева вломился Денис Денисович Ганин.

— Ну так что, уважаемый редактор, с Дарьей Комарковой делать будем? Говорят, уже могилу для ее памятника копаешь? Сковырнем в яму да и закопаем.

— Ну зачем так страшно?

— Верно, жуть, да и только. Разве не жуть — плевать в лицо матери?!

— Присядь, Денис Денисович, тут какое-то недоразумение. Ну, выпей водички.

— Хлебни-ка лучше сам! Ну, ну, хлебни, пока не хватанул инфаркт. Сам слягу от этой холеры, а тебя доведу!

— Это уже хулиганство.

— Хулиганство было вон там! — Старик размашисто ткнул пальцем в окно. — Вчера, в районном клубе. Ты еще сам себя проклянешь за это.

И вот, кажется, пришла пора и вправду проклинать себя: завтра утром ему предстоит предстать пред очами Дарьи Комарковой.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Ветры дуют, грохочет гроза, солнце печет, зимние вьюги весь белый свет снегом захлестывают, а она вроде бы думу бесконечную думает, все смотрит и смотрит куда-то в заокский простор, тихая, строгая, с чуть приметной, почти конфузливой улыбкой, которую сумел передать скульптор. Люди проходят мимо. Кто с почтительным удивлением взгляд бросает: ишь ты, простой крестьянке памятник при жизни воздвигли; кто с безобидным лукавством пошучивает: стоишь на своем посту, Дарья Николаевна, ну, ну, стой, пусть знают нашенских; а кто и с насмешкой подходит: вот уж чудеса, да и только, будто генерала какого из бронзы вылепили, и как она, Комаркова, сама на себя глядеть не боится...