В стране синеокой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Сбылось пророчество Аркадия Ганина: оказался Лосев примерно в его положении.

Сложна жизнь. Сколько раз говорил себе об этом Лосев, стараясь шагать в ногу со временем. Понимал он, что партийному работнику и человечным надо быть, и гибким, и прозорливым, старался в поте лица обрести именно такую славу, а она не давалась, и все тут.

К народу идет Лосев, на поля колхозные, на луга. Бывает, что и на стог залезет, укладывает сено, утаптывает, шутками-прибаутками сыплет. И что же, отвечают люди, кто сдержанно, а кто и панибратски, не чувствует Алексей Тимофеевич в этом уважительности, почтения. «Разжалованный есть разжалованный», — с горечью заключает он.

В посевную становился на подножку сеялки, глотал пыль вместе с сеятелями, шумно привлекал к себе внимание: смотрите, какой я есть! И невдомек ему было, что люди не хотели подножку сеялки считать театральными подмостками. А в нем угадывали больше именно незадачливого актера, подшучивали над ним, кто за глаза, а кто и в глаза. Изводился Лосев, в ожесточение впадал, в драматические переживания, что бы ни делал, с кем бы ни встречался, так или иначе говорил о своем понижении, как больной рассказывает о болезни, требуя безусловного сочувствия. Кое-кого удавалось разжалобить. Сумел однажды размягчить даже Соколова.

В правлении одного из колхозов Соколов с непонятным для Лосева упорством разбирался в формах колхозной отчетности. Вот уж действительно нашел секретарь обкома достойное для себя занятие. Он, инструктор райкома, и то...

Лосев терпеливо ждал, когда Соколов обратит на него внимание. А ведь час назад, когда встретились в поле, Анатолий Петрович даже под руку его взял, спросил о здоровье: видно, поразился тому, что сдал богатырь Лосев, осунулся, постарел. Наверное, и вправду дела его плохи, если даже у Соколова сердце дрогнуло.

И нахлынуло на Алексея Тимофеевича чувство, зовущее к исповеди. Так у него часто бывало, когда приходил с повинной к Буянову. В такую минуту хотелось разорвать на себе рубаху, застонать, уронить на стол голову. Но то был Буянов. А этот разве поймет?

И вот они сидят в кабинете председателя колхоза. Соколов листает формы отчетности и, поди же ты, всем своим видом остепеняет Лосева: не вздумай в слезу удариться, до смерти не терплю. «А ты, дьявол тебя побрал бы, потерпи, выслушай! Пойми, что у меня на душе накипело!»

И действительно, многое накопилось у Лосева в том эмоциональном заряде, который он решил разрядить во что бы то ни стало: и обида, и надежда на выздоровление, и пусть сегодня беззлобный, но все-таки вызов Соколову, который с бесстрастием бухгалтера разглядывал одну форму отчетности за другой. Ну как тут откроешь перед ним душу? Хотя бы намек дал: готов, дескать, выслушать...

— Вы не задумывались, из чего складываются нынче плановая работа и документация в совхозах и колхозах? — спросил Соколов, не отрываясь от бумаг.

Лосев готов был застонать. «Да что он, издевается, что ли?» А Соколов, вроде бы и в малейшей степени не догадываясь, что происходит с Лосевым продолжал в том же тоне:

— К примеру, экономист вот такого колхоза, как этот, должен обработать, увязать, согласовать пятьдесят — шестьдесят тысяч показателей за год! Чтобы это сделать не формально, не для отписки, а вдумчиво, надо ему потеть десять — двенадцать месяцев в полную нагрузку рабочего дня.

Лосев молчал, страдальчески жмурясь, будто боялся, что вот-вот выкатятся слезы.

— Особенно выматывает душу производственно-финансовый план. Как же — без него банк не выполнит тебе ни одной финансовой операции. Не видели, какие туда предъявляются полотнища? Жаль... Инструктору надо бы и в это вникать. Не затем, конечно, чтобы плановиков подменять, а чтобы понять, в чем их боль, помочь найти выход...

Лосев знал, что с минуты на минуту должен нагрянуть председатель колхоза с бухгалтером и работниками районного банка. И тогда все, не подготовишь секретаря обкома для очень важной просьбы: Алексею Тимофеевичу казалось, что у него есть еще один выход из тупика, надо только сменить должность...

Соколов упорно не поднимал голову от бумаг.

Лосев прокашлялся, готовый, кажется, смять бумаги, которые так занимали секретаря обкома. Налил из графина теплой застоялой воды, выпил с решимостью человека, принимающего яд.

— А я, Анатолий Петрович, хотел еще раз... быть может, последний в жизни... исповедаться перед вами, — сказал он, и в голосе его была не только мольба, но и укор.

Соколов наконец поднял голову, задержал взгляд на Лосеве, не столько внимая его мольбе, сколько бесстрастно оценивая его укор.

— Я слушал не одну вашу исповедь. А теперь, Алексей Тимофеевич, послушайте мою.

Прозвучало это так неожиданно, что Лосев даже внутренне поежился.

— Так вот слушайте, Лосев. Я первый секретарь обкома. Я в первую голову обязан видеть, какими сложными, многоотраслевыми стали наши хозяйства, какие неожиданные проблемы выдвинула жизнь перед людьми в управлении этими хозяйствами. Тревога спать не дает, что все-таки общей картины ухватить не могу, что где-то сложнейшая хозяйственная машина пробуксовывает, важные резервы не вскрыты. За всем этим судьбы человеческие! Хозяйственники, командиры производств ждут помощи, моего партийного, политического, философского анализа. Ты, мол, видишь всю картину, улавливаешь тенденции. Скажи, куда они ведут, послушай наше мнение, вникни в наш опыт, даже самый горький, кто-то ведь должен извлекать из него пользу. Вот я и смотрю. Там председатель колхоза как рыба бьется об лед в спорах с банком. Там экономист с ума сходит от того, что утонул в море цифр. А утонул он — нахлебаются горькой воды и сотни других людей, судьба которых от этих числовых показателей зависит. Кого-то несправедливо лишат премии, чей-то загубят добрый почин, заставят обстоятельства махнуть человека рукой и сказать: завалили дело, бюрократы проклятые! И сколько вот таких забот. Нужны всюду помощники, умные, цепкие, беспокойные. Могу я сказать, что вы один из этих помощников? Да нет же, нет! Кстати, сколько в вас весу?

Окончательно сбитый с толку неожиданным вопросом, Лосев ответил не сразу:

— Хватит с меня, есть уже и лишку.

— Килограммов девяносто, не меньше. И вот вы взвалили эту девяностокилограммовую лялечку себе на руки и нянчитесь, надрываетесь от тяжести. И нас заставляете делать то же самое. Учтите, может наступить предел терпению, перестанем нянчиться. Некогда, Алексей Тимофеевич, не-ког-да.

Лосев страдальчески потер ладонью у сердца и вдруг решился все-таки высказать самое главное.

— Есть у меня к вам единственная просьба. Странной она вам покажется. Редактора районной газеты в область берут. Доверьте мне его место. Когда-то я бойко статьи писал, сам писал, журналисты потом лишь чуть-чуть поправляли. Даже брошюру издал. Прошу вас, поддержите мою кандидатуру...

— Ну что ж, используйте еще и этот шанс, — сказал Соколов, будучи не очень уверенным, что поступает правильно.

Так Лосев стал редактором районной газеты. Просиживал в редакции до поздней ночи, ни одна даже самая маленькая заметка не проходила без его тщательной проверки. «Ляпов» в газете не находили, но и проблем, живых мыслей в ней тоже не появлялось. Упреки сыпались со всех сторон.

И Лосев стал с некоторых пор подумывать, не избавиться ли ему от хомута редактора, как вдруг судьба его столкнула с молодым столичным литератором Игорем Завягиным.