В стране синеокой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

А назавтра и вправду постучались...

Впустила в свой дом Дарья Николаевна нежданных гостей — Лосева и еще незнакомого ей человека, писателем назвался.

Писатель все улыбается, а зубы-то белые-белые, и обходительный такой, в глаза прямо смотрит, пошучивает осторожненько, ни одного словечка опрометчивого.

И растаяла Дарья Николаевна, даже на Лосева стала дружелюбно посматривать, хотя и не очень любила его. И то правда, что попривыкла к журналистам, уж так, бывало, ей докучали, сердилась, когда без удержу сладкое пели про нее, а все равно добром вспоминает, были среди них и хорошие, вдумчивые люди. Кто знает, может, и этот такой — Игорь Завягин. Что ж, на, гляди, коль этак-то сноровисто подластился, гляди, что там на сердце у нее, надо же в конце концов, как набухшей туче, ливнем пролиться.

Вот и рассловоохотилась старая. А писатель все про Буянова выспрашивает, как да что он ей, чем в душу запал. Блокнотик достал, строчит быстро-быстро с прихмыкиванием: видал, интересно-то как! И Лосев свой блокнотик достал, как-никак тоже газетчиком стал, чудно, право.

Ну да пусть, пусть карандашиком поработает, может, и вправду на новой стезе человеком станет.

Угощала Комаркова гостей так, как давно уже никого не угощала.

А они... господи, как она могла обмануться, не почуять подвоха? Они на второй же день в районном клубе такое про нее устроили нехорошее разговорище! Мифом назвали, химерой. Что за миф да химера такая — бог его знает, непонятные какие-то слова. Но чувствует старая, ой и обидные это слова, очень обидные. Сама Дарья Николаевна не была на том разговорище, но уж нашлись люди, рассказали, как было; может, что и приврали, а может, кое-что до конца не докумекали — все это, поди, еще куда посрамнее.

С тех пор и навязался Дарье Николаевне один и тот же сон: везет она за собой санки по белому-белому снегу, к памятнику своему путь держит. А путь тот почему-то долгий, долгий и ноги как ватные. Она все идет да идет, за сердце хватается. Вот и памятник на спине лежит, глазами неподвижными в небо смотрит. И так и сяк подходит к нему Дарья Николаевна, все на саночки взвалить норовит, а он опять на снег сползает. Вот уже и Агафон откуда-то взялся. Кряхтит Агафон, помочь норовит, а памятник никак на санки не укладывается, малы они, что ли...

А когда сон этот и во второй и в третий раз явился, вдруг Буянов привиделся. Потный весь, конфузливо усмехается, голову на морозе обнажил, все от испарины ее руками вытирает и вытирает. «Помоги, — просит его Дарья Николаевна, — помоги, родимый, идола этого чугунного с глаз людских увезти». А он еще пуще от испарины вытирается, и глаза пот ему заливает. «Сейчас, говорит, помогу, сердце что-то сильно зашлось, дай отдышусь хоть маленечко».

Просыпалась Дарья Николаевна вся в холодном поту, Агафона будила, толковала про сон. А он крестился, с кровати вставал, капли сердечные дрожащими руками в ложечку из пузырька отмеривал.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

На пути в Зародное Соколов попросил остановить автомобиль у озера, километрах в пяти от села Вознесенское. Оглядел стог сена, шалаш косарей и сказал:

— Вот где заночевать бы...

— А за чем дело стало? — спросил Браташ, уже прикидывая, где лучше развести костер.

Анатолий Петрович минуту смотрел на крыши домов Вознесенского, приподнятые миражем: где-то в одном из этих домов Светлана, если не увез ее вчера домой старик Ганин. «Не хватало еще, чтобы ты и здесь показался ей на глаза», — подумал Соколов и, кинув быстрый взгляд на Браташа, как бы боясь, что он разгадал его мысли, пошагал к озеру.

Под стогом зашевелилось сено, и перед Браташом предстал Семен Титыч Авдонин, весь в сенной трухе, с распаренной усатой физиономией.

— Фу, чуть не задохся, — сказал Авдонин, соображая, где он и что с ним происходит. И вдруг рявкнул: — Здравья желаю!

Шумно отдуваясь, полез руками в сено, нащупал кирзовые сапоги, вытряхнул из них труху, обуваться пока не стал.

— Вот ить, прилег на секунду и вмиг, тоись, как есть солнце сморило. — Натянул сапоги. — Баба даже приснилась.

— Твоя?

— Что ты! Молодка какая-то, ликом вроде бы Любка Силантьева, а энтим, — обрисовал в воздухе обеими руками фигуру согласно своим мужским вожделениям, — Соня Касьянова.

— Помню, помню этих молодок, гибрид получился у тебя что надо, — пошутил Браташ. — А скажи, мичуринец, если мы на обратном пути тут заночуем — в озере этом рыбы на уху наловим?

— Да я вам наловлю на десятерную уху! В крайнем случае петуха в котел, а то вполне возможно, тоись, и поросенка.

— Нет уж, поросенка лучше не надо.

— Сварганим уху в натуральнейшем виде! Это заявляю тебе я, гвардии сержант. Только прикажите, к какому часу.

Браташ поднес к глазам часы.

— Приказывать не смею, а просить буду. На всякий случай припаси рыбки так часам к восьми вечера.

— Будеть исполнено! — Увидев, что к стогу от озера идет Соколов, Авдонин вытянулся, прищелкнул сбитыми каблуками. — Здравия желаю, товарищ первый секретарь обкома!

— И я тебе желаю здоровья. Ты что это храповицкого задаешь при таком высоком солнце? Или трудился в ночную смену?