И это желание… Это желание было предательством всего, во что он верил.
Почему этот единственный случай с ведьмой должен стать исключением? Чем она лучше этих отребий?
Отребий, виновных в смерти его дочери, и его суженой.
Их лица всплыли в памяти, застывшие маски страха, ненависти и лжи. Он помнил запах страха каждого. Помнил, как они валили вину друг на друга, как пытались купить жизнь, торгуясь и предавая ближних. Помнил пустоту в их глазах, когда они понимали, что пощады не будет. Они были грязью, отбросами, недостойными даже имени. И он очищал от них этот мир, выжигая каленым железом.
Так почему сейчас, глядя на эту спящую девочку, он не чувствовал того же праведного гнева? Почему вместо удовлетворения его терзала сосущая тоска?
Ее пальчик дрогнул во сне, и он инстинктивно замер, боясь ее разбудить. Эта осторожность, это… попечение были ему так чужды, что вызывали внутреннюю дрожь.
Энола Гейси не была отребьем. В докладах не было ни слова о вреде, причиненном ею соседям. Напротив, все пели ей дифирамбы. Даже Лераш, беспристрастный и холодный Лераш, докладывая, избегал взгляда и сжимал кулаки.
А Фроб. Вот он, классический пример человеческой гнили. Лжец, прелюбодей, отравитель, шантажист. Тот, кто использовал Инквизицию как личный инструмент для сведения счетов. Таких Роан презирал больше, чем прямолинейных злодеев. Они порочили его дело. Они превращали священную войну с пороком в грязные разборки алчных свиней.
И он, Роан, чуть не стал их рукой.
Мысль ударила с силой физического недуга. Его тошнило.
Он не видел Энолу Гейси, но попытался представить ее среди тех, кого он отправил на костер. Среди воров, насильников, душегубок. Ее прямую спину, ее взгляд, полный не страха, а вызова. Она не вписывалась. Она была… другой.
А ее дочь… Ее дочь спала рядом с ним и сжимала его палец, не видя в нем монстра.
Глубокая трещина прошла по фундаменту его убеждений. Он всегда видел мир в черном и белом: праведники и грешники, верные и еретики, люди и ведьмы. Это была простая, четкая система координат, в которой он был безусловным судьей.
Но сейчас в его черно-белый мир ворвалось что-то иное. Оттенок. Нюанс. И этот нюанс спал на его кровати, беззащитный и абсолютно ему доверяющий.
Что, если он ошибался? Не в частностях, а в самом основании? Что, если не все, кого клеймили ведьмами, были чудовищами? Что, если некоторые были просто… людьми? Попавшими в жернова системы, которую он выстроил и которой служил с таким фанатичным рвением?
Голова раскалывалась от этой мысли. Это было хуже, чем самое изощренное колдовство. Колдовство можно было выжечь. А как бороться с сомнением? С состраданием?
Он медленно, словно боясь спугнуть сам себя, поднял свободную руку и провел тыльной стороной ладони по щеке спящей Этельфледы. Кожа была невероятно мягкой и теплой.
И в этот миг он понял. Понял, что уже не может поступить с ней и ее матерью, как со всеми. Правила игры изменились. Не для них. Для него.
Он больше не мог быть просто Инквизитором.
Осторожно, ценой невероятных усилий, он высвободил палец. Девочка всхлипнула, но не проснулась, лишь крепче сомкнула крошечные кулачки.
Роан поднялся и, не оборачиваясь, вышел из спальни. Он чувствовал себя не побежденным. Нет. Он чувствовал себя… другим. Сбитым с курса.
Найдя стражу, он велел перевести госпожу Энолу в одни из гостевых покоев и обеспечить ее водой и едой, но оставить под охраной, как и ее сожительниц. И если подчиненные Инквизиторы и были до глубины души шокированы приказом, они этого не показали, лишь отдали честь и поспешили исполнить нарушение.
И лишь тогда… Только тогда Роан почувствовал, словно с его души сняли тяжелый груз, и он смог вдохнуть спокойно.
Месть за прошлое была сладка. Но она была призраком. Она не могла согреть в холодную ночь. Не могла доверчиво сжать палец во сне.
А будущее… будущее было туманным и пугающим. Но впервые за долгие годы оно было живым.
ГЛАВА 29
Я сидела на краю ковра, поджав ноги, и смотрела на пар, поднимающийся от чашки с кофе. Утро застало меня в состоянии полной прострации. Прошлой ночью меня перевезли из каменного мешка с соломой в эти покои. Вместо скрипящих половиц — мягкий персидский ковер, вместо сквозняка — высокое окно с занавесками, а на столе догорали свечи в серебряных подсвечниках.
Но самым необъяснимым был поднос. Теплый хлеб с хрустящей корочкой, масло, мед в маленькой пиале и этот божественный, дурманящий аромат кофе. Я вдыхала его, закрыв глаза, и мир на мгновение переставал быть колючим и враждебным.
Я окончательно запуталась.
За ночь все перевернулось вверх тормашками, но теперь это не походило на зловещую игру. Это было… искренне. Служанка, принесшая воду для умывания, не избегала моего взгляда. Она тихо спросила, не нужно ли мне еще что-то, и в ее голосе не было страха или неприязни.