Моя малышка…
Он взял ее, стараясь не смотреть на меня, и развернулся к двери. Фледи во сне похныкала, устроившись на его плече.
— Лераш, — хрипло вырвалось из самого нутра, пока я содрогалась от беззвучных рыданий. Он замер в проеме, не оборачиваясь. — Передайте ему… передайте Инквизитору… спасибо.
Он не ответил. Просто вышел. Задвижка заскрежетала, ключ повернулся в замке с финальным, зловещим щелчком.
Я осталась одна. В тишине, которую теперь разрывало эхо ее дыхания, память о ее тепле и запах ее кожи на моих руках. И кувшин с водой, стоявшая на полу, как насмешка или как знак.
Я опустила голову на колени. Тело снова била дрожь, но теперь не только от горя. Внутри, сквозь ледяную пустыню отчаяния, пробивался крошечный, хрупкий росток чего-то другого. Что-то сломалось в железной логике Инквизитора. В его бездушной машине пыток дала сбой какая-то шестеренка.
Чудовище не стало бы приносить ребенка матери. Оно бы изводило ее до последнего, пока та не сломалась бы. Что-то пошло не так, и эта поломка… Она была опаснее любой надежды. Потому что теперь мой план самопожертвованием не казался мне единственным выходом.
И это… Это было страшнее всего.
***
Роан Альвьер
Этельфледа спала на его огромной кровати, свернувшись в клубок, как котенок, и не выпуская его пальца.
Она спала. После целого дня тихого, почти инстинктивного ужаса, после рыданий, которые, казалось, выворачивали наизнанку ее маленькую душу, она наконец уснула. Не на холодном каменном полу каземата, не в запыленной корзине служанки, а здесь, на его кровати, под тяжелым бархатным покрывалом, которое тонуло в ее крошечном теле.
И она не выпускала его палец.
Ее пальцы, маленькие, горячие, с ноготками-крошками, сжимали его указательный палец с силой, которой у нее не должно было быть. Каждую попытку осторожно высвободиться она встречала сдавленным всхлипом во сне, и ее бровки болезненно сдвигались. И он замирал, побежденный.
Роан сидел на краю кровати, скованный, неловкий, как будто его заковали в кандалы. Его спина, привыкшая к прямой и жесткой спинке инквизиторского кресла, ныла от непривычной позы. Он смотрел на спящую девочку и чувствовал себя абсолютно беспомощным.
Мысли, которые он пытался задавить в своем кабинете, теперь возвращались с утроенной силой, и уже не находили отпора. Он думал о женщине в подвале. О ее глазах, полных не животного страха, а яростного, горького вызова. Он думал о том, что она чувствовала, не зная, где ее ребенок. И теперь он знал.
«Когда я вошел, она была сломлена, — звучали в его голове слова Лераша. — И когда я забирал у нее дочь она тряслась в беззвучных рыданиях».
Роан зажмурился.
Почему ему было до этого дело?! Какая разница сломалась она или нет? Рыдала или билась в отчаянии? Сколько таких женщины встретил он за последний год? Но почему именно на этой его выдержка дала сбой?
«Ваше святейшество, если сейчас на нее надавить…»
«Нет», — ответ вырвался из него прежде, чем он успел о нем даже подумать.
Нет.
Это была его гребаная работа. Вести допросы. Доводить людей до отчаяния, ожидая, когда они будут готовы рассказать все что угодно.
Так что же было не так здесь?
Роану казалось, что он сходил с ума.
Лераш принес ему еще доклад. Они допросили владелицу дома, в котором жила ведьма - Фриду Гейси.
Роан помнил ее. Фроб пытался отравить ее, но она выжила благодаря Марисель. А теперь она была соучастницей в деле об укрытии ведьмы. Но…
«Госпожа Гейси сказала, что барон давно уже положил глаз на госпожу Энолу Гейси. И что он шантажировал госпожу Энолу и требовал выйти за него замуж, иначе он отправит вам донос на нее».
Роан точно сошел с ума, ведь первой его мыслью было уничтожить Фроба за ложный донос. Тогда все бы решилось. Тогда эта головная боль исчезла бы из жизни Роана. И плевать, что они нашли связь между госпожой Гейси и магией, лети оно все в бездну.
Роану хотелось отпустить госпожу и ее дочь и убраться отсюда прочь как можно скорее.