— Ни одной метки. Они все под защитой. Ставить не на что. Можно попробовать разглядеть белые намалёванные рожи на рогоже, которую они на головы натянули.
Значит, снова только глазами. Кого из неприятелей чётко увижу, сразу душить. Главное не промахнуться.
Вот только глазами я не видел ничего: свет от посада сюда не доставал, на стене горели два моих рунных светильника, а всё, что дальше двадцати шагов, было чернотой, в которой копошились люди.
Бодричи ударили сразу всей массой, без крика и без разгона. Стенка на стенку.
Первый ряд свеев принял удар на щиты и присел, давая заднему ряду размах для копий.
Звук был такой, будто с высоты уронили телегу с железом. Через секунду он повторился тише — задний ряд упёрся в спины передних. Грохот ударов смешался с криками раненых.
Строй свеев прогнулся посередине и не разорвался.
Из-за щитов пошли копья: коротко, снизу вверх, в пах и под мышку, туда, где у человека нет ни щита, ни брони. Бодричи навалились телами, пытаясь опрокинуть строй одним весом, и тогда свеи в первом ряду сделали то, чего я не ждал.
Они шагнули вперёд.
Полшага, все разом, ударив кромкой щита в лица тем, кто напирал. Толпа качнулась, между ней и строем на миг открылась щель, и в эту щель из второго ряда опять пошли копья.
Вот тут они и закричали. Свеи. И их крики были вовсе не криками боли от ран. Они пели песню.
Я стоял над воротами, смотрел вниз и слышал, как пятьдесят человек, которых сейчас будут убивать, поют хором. Кто-то в середине хохотал в голос между ударами. Юрген стоял в первом ряду, в самой середине, где давит сильнее всего, рычал одно короткое слово в припеве, и ряд отвечал ему на каждый третий удар.
Они этого ждали всю зиму.
Стоять на стене и ждать подмоги мне уже было невмоготу. Там, в толкучке боя, от меня будет куда больше пользы, если я буду видеть врага лицом к лицу.
— Инга, ты остаёшься тут на стене, — повернулся я к жене. — И это не обсуждается.
А потом я вытащил из ножен меч, окликнул Вышату и приказал открывать ворота.
Бодричи пришли не мстить сгоряча. Они слишком долго вынашивали эту месть и теперь пришли работать.
Через полминуты в передних рядах у них появились крючья — те же, что бросали на стену, только на коротких древках. Ими цепляли верхнюю кромку щита и дёргали вниз и вбок.
Ульва из Скары зацепили третьим.
Щит у него пошёл вниз, он не отпустил, и в открывшееся плечо ему вошли два копья сразу. Ника показала мне, как у него провалилось давление, ещё до того, как он начал падать.
— Ульв из Скары. Останов…
— Не надо. Позже. Сейчас это будет только мешать.
— Хорошо.
Сосед справа перехватил его щит за верхний край раньше, чем тот упал, и вставил на место. Свеи сомкнулись.
Хальвдан Рыжий работал на левом крыле длинным топором. Он не рубил сверху. Он бил снизу, из-под щитов, зацепляя бородой топора ноги в первом ряду противника, и человек падал под ноги своим же, и там его добивали копьём.
Потом кто-то из бодричей выбросил вперёд крюк, поймал само топорище и рванул.
Хальвдан топор не выпустил. Его выдернуло из строя целиком, вперёд, в толпу.
Он успел ударить один раз.
Три десятка Вышаты выбежали за ворота в тот момент, когда свеи сделали уже десяток шагов вперёд по трупам противника. И продолжали идти дальше, не останавливаясь, хотя и теряли своих.
Я выбежал вместе с сотником, и мы с ходу рванули к просевшему левому флангу стены щитов.