— Я и считал враньём, — сказал он. — Тридцать зим считал.
— А сегодня?
— А сегодня мне Юргенов человек говорит: бодричи. И у меня внутри как оборвалось. Я и побежал.
Побежал. Через двор. Четверть часа.
Я посмотрел на его грудь.
Мой амулет висел там. Рабочий, с камешком посередине, до которого достаточно дотронуться пальцем и назвать имя.
— Горемысл. У тебя же мой амулет на шее висит. Ты мне мог просто сказать сразу.
Он опустил глаза и посмотрел на кругляш так, будто увидел его впервые в жизни.
Потом закрыл лицо ладонью.
— Ох ты ж…
Ругать его я не стал. Я вспомнил, как отдавал ему этот амулет: положил на стол, сказал два слова про то, как вызвать, и занялся следующим делом. Ни разу он им не воспользовался, а я ни разу не проверил, умеет ли он.
Человек всю жизнь прожил без переговорного амулета. Для него он был как украшение. Он и вспомнил-то о нём только сейчас, когда я ткнул пальцем.
— Ладно, — сказал я. — Дальше что?
Горемысл отнял руку от лица и заговорил уже по-другому. Спокойно.
— Где-то рядом их волхвы. У них такие железки только были.
— Ника?
— Ничего. Там просто темнота. Возможно, мертвы.
— А стрелы эти — их работа?
— Не их. — Горемысл покачал головой. — Такого делать не умеет ныне никто из живых. То из старых запасов, которые не каждому даны.
— И много у них таких?
— То не ведаю, — пожал он плечами. — Волхвы у них не очень сильны всегда были, но баяли, будто клад бога Локи как-то давно в их земле нашли. Оттуда и пошло.
Шастун подошёл сзади, тяжело дыша. Шубу он где-то бросил и был в одном кафтане.
— Княже, на южных воротах всё.
— Тут тоже, — кивнул я на лежащий рядом труп Вышаты.
— Ух ты ж… — Он остановился и огляделся. — Это как?
— Их стрелы бьют мою защиту. Горемысл говорит, волхвы где-то близко. — Я посмотрел на старого волхва, и тот кивнул в подтверждение своих слов.
— Ясно, — сказал Шастун. — Дай мне десяток. Пойду проверю.
— Ты не слышал? Я сказал, их стрелы убирают защиту амулетов.
— И что? — пожал он плечами. — У меня ж до тебя такого амулета отродясь не было. И ничё, выжил как-то.