— Не кланяются. Прячутся.
— А по мне — так одно и то же. Мы, Кормчий, всю жизнь по этой реке крались. Всякой лодки шарахались, всякого дыма. А нынче от нас шарахаются.
Я стоял на помосте, вёл «Разящего» струёй и глядел, как перед нами пустеет река.
Это была та самая вода, по которой мы шли в Устье, кланяясь всякой заставе. Где нас трясли, где мы совали серебро в тряпице, а Гнус в чалме изображал больного купца.
Прошло не так много времени и теперь по этой воде шёл я, и все убирались с дороги.
— Кормчий, — окликнул с носа Хвощ. — Долго ль ещё?
— К полудню будем.
— Тогда я, пожалуй, начну.
Он развернулся к своим и начал их гонять. Расчёт ходил по номерам, повторял движения, и Хвощ вполголоса поправлял.
Кутырь на корме делал то же самое со своими.
К полудню река сделала широкий поворот, и я почуял заставу раньше, чем увидел.
Дар подсвечивал воду впереди судна на добрых четыре сотни саженей, и в этой картине под водой отражались корпуса кораблей. Двое — стоят у берега, привязаны.
— Волк! Отстань ещё, держись за поворотом!
С «Нави» махнули.
Мы вышли из-за мыса, и застава открылась вся.
Она располагалась на низком правом берегу, на удобном месте. Там река сужалась и шла одним руслом, мимо не проскочишь. Частокол в человеческий рост, за ним крыши землянок, дымки. Вышка тоже имелась в виде помоста на четырёх столбах. На нём торчал человек.
От берега уходили мостки, и к ним были привязаны два струга. Третий лежал на песке.
Над частоколом висел прапор Глеба.
— Щиты в пазы! — скомандовал я вполголоса, и по палубе пошло движение. — Готовсь!
Плахи защёлкали в пазах — борта поднялись, и «Разящий» стал коробкой. Расчёты приготовились.
Бес с Рыжим откинули крышку ларя.
— Мешок! — сказал Окунь.
— Мешок пошёл, — отозвался Бес.
На вышке нас заметили.
Человек там завозился, приложил ладонь ко лбу, потом обернулся и что-то заорал вниз. По берегу побежали. Из землянок полезли люди.
Они не испугались нисколько. Увидели три судна, идущих снизу против течения. Может, разглядели чёрные флаги и не поняли, чьи. Ну и что? По этой реке ходили всякие. И всякий, кто по ней ходил, останавливался, платил и шёл дальше, потому что теперь так было заведено.
От мостков отвалил первый струг.
Он пошёл наперехват, разворачиваясь нам наперерез. На носу его стояли люди. Второй струг отчаливал следом.
— Идут, — сказал Клещ.
— Идут, — сказал я.