— А ты нарочно начни, — сказал я. — Раз уж голова так устроена. Считай мне заряды. Сколько мешков в ларе, сколько ядер в коробах, сколько картечи. И всякий раз, как истратим, — вычитай. Чтоб я в любой миг знал, сколько у нас пороху осталось.
Луня заморгал.
— Это… это дело важное?
— Важнее нет. Останемся без счёта — станем в бою палить, покуда не кончится, а потом хвать — а пусто. И всё. А ты будешь знать заранее и мне скажешь.
Луня выпрямился и я увидел, как этот тощий мужичок с дурной памятью, которого Волк гнал из строя за путаницу, вдруг обрёл на этом судне своё второе место — единственное, которое было только его.
— Буду считать, — сказал он твёрдо. — Я, Кормчий, число не спутаю. Число ровное.
— Знаю. Оттого и говорю, чтобы увлечение на пользу пошло.
Песня на вёслах шла и шла, менялись куплеты, менялись смены гребцов. Солнце поднялось, разогрело палубу, запахло смолой и нагретым деревом. Мал понемногу перестал вздрагивать на «УХ!» — привык. Тишка уже с кем-то сговаривался о чём-то у борта. Крень сидел всё так же неподвижно, но по лицу его я видел: ему хорошо. Первый раз в жизни он был при большом деле и никому не мешал.
К полудню штанина стала сужаться, вода потемнела и пошла быстрее, и впереди, ещё далёкий, поднялся над рекой знакомый низкий гул.
Пение стихло само.
— Прорва, — сказал Клещ, переставая грести.
— Она, — сказал я. — Греби помалу. Дальше я поведу.
Гул нарастал, и мы шли на него.
Прорва открылась во всю ширь, и новички на палубе притихли.
Она была всё та же: серое водяное поле, где река дралась сама с собой. Воронки крутились по всему зеркалу, вода шла горбом там, где ей ходить не полагалось, два течения сшибались лоб в лоб и вставали рябью. Гул от неё поднимался низкий, ровный, и в этом гуле тонули все прочие звуки.
— Мать честная, — сказал кто-то из гребцов.
— Не поминай, — отозвался Клещ. — Тут её и без тебя поминают.
Я налёг на потесь, выводя «Разящего» к правому берегу.
Ход был там же, где всегда. Это была узкая полоса смирной воды вдоль самого яра, отвоёванная у реки канатами и воротами. Мы её брали дважды — и вниз, и вверх, — и я знал её наизусть, а Дар подтверждал, что справа обрыв, слева бешенство, а посерёдке ниточка спокойной воды в десяток саженей шириной.
— Держись берега! — крикнул я. — В струю не лезь!
«Разящий» вполз на смирную воду и пошёл вдоль яра.
Идти было тесно и муторно. Слева, в полусотне саженей, ревело и крутило, и всякий, кто туда смотрел, невольно вцеплялся в борт покрепче. Гребцы работали коротко, вполсилы, а я подправлял на всякой сажени, потому что струя нет-нет да и подсасывала левый борт.
Позади, держась строго в наш след, шла «Навь». Щукарь стоял у неё на корме, и даже отсюда было видно, как он прямо держится, будто аршин проглотил. Струг Гнуса шёл последним и жался к берегу так, что чуть не скрёб бортом глину.
— Кормчий! — крикнул с носа Хвощ. — Гляди, лесные!
Я поднял голову.
На яру, над самым проходом, стояли люди.
Их было десятка три. Они стояли вдоль обрыва, там, где кончался лес и начинался откос, и глядели вниз, на нашу колонну. Мужики с луками, бабы, ребятня. Вся деревня вышла.
Впереди всех, опершись на посох, стоял Корч.
Он не махал. Просто стоял и глядел, как мы ползём под его берегом, и ветер трепал ему бороду и полы рубахи.
— Поздороваемся! — скомандовал я. — Малым ходом!