Оттуда, снизу, было видно, как расчёт побежал к колоде. Как Кувалда прогнал банник, как Окунь пошёл к бочонку с ложкой, как Прон взялся за колотушку.
Мальцы смотрели, раскрыв рты.
— Видали? — сказал я. — Я туда не ходил. Я тут стоял, с вами. А там сейчас люди работают, потому что Гринька отнёс им три слова.
— Так это ж Гринька отнёс, — сказал Смоляк. — Он бы и так сказал.
— Сказал бы. А если б забыл? Или переврал? Ты Гриньке своё имя доверишь, а свою жизнь?
Смоляк подумал.
— Не доверю, — сказал он. — Он вчера полкраюхи забыл, что нёс, и сам сожрал.
— Врёшь! — донеслось от берега, где Гринька уже разворачивался бежать назад.
— Вот, — сказал я. — А написанное не забудет и не переврёт. И вот это, малые, первое, что грамота даёт: твой голос идёт туда, где тебя нет.
Сёмка перестал ковырять коленку.
— А второе? — спросил он.
— А второе поважнее будет.
Я присел перед ними на корточки, чтоб быть вровень.
— Скажите мне вот что. Пахом-гончар сколько лет ремеслу учился?
Мальцы переглянулись.
— Дык он старый, — сказал кто-то. — Всю жизнь, поди.
— Всю жизнь. Он знает, какая глина годится, а какая нет. Знает, сколько сушить, сколько жечь, чем мешать. Он знает такое, чего в Хлынове больше не знает никто. — Я оглядел их. — А теперь скажите: где всё это у него лежит?
Молчание.
— В голове, — сказал Сёмка неуверенно.
— В голове. И только там. — Я помолчал. — А что будет, когда Пахом помрёт?
Мальцы притихли.
— Помрёт — и всё пропадёт, — сказал я. — Много лет ремесла, все его находки, все ошибки, за которые он платил, — всё исчезнет вместе с ним. И внук его будет учиться заново, с самого начала. И будет мучиться теми же муками, и портить те же горшки, и доходить до того же самого — тридцать лет спустя.
— А отчего так? — тихо спросил Смоляк.
— Оттого, что не записано.
Я подобрал уголёк и прочертил на бересте черту.
— А теперь слушайте другое. Мы с вами льём ядра из раствора, который каменеет. Слыхали?
— Слыхали!
— А знаете, откуда мы про этот раствор узнали?
— Ты придумал! — сказал Гринька, подбегая и плюхаясь на своё место.
— Не я. Я знать не знал, как его делать. Его придумал грек, который жил на юге. — Я поглядел на них. — И помер он сотни лет назад. Сотни, малые. От него самого и костей не осталось. А наука его дошла до нас, до этого берега, и мы вчера этой наукой перебили ель за восемьдесят сажён.