— За что?
Он молчал.
— Ладно, — сказал я. — Слушай сюда. У меня не кричат. У меня командуют. Разницу знаешь?
Мал подумал.
— Не знаю, — честно сказал он.
— Кричат от злости. Командуют по делу. Тебе никто не скажет «пшёл, скотина». Тебе скажут: банник. И ты возьмёшь и сделаешь. Понял?
Он поднял на меня глаза.
— А ежели я ошибусь?
— Ошибёшься — поправят. Второй раз ошибёшься — научат. Третий раз — переставлю на другое дело, где у тебя пойдёт.
Мал стоял и глядел, и было видно, что он ждёт подвоха, потому что вся его жизнь была из подвохов.
— Годится, — сказал я.
Последним стоял мелкий сутулый мужичок, ростом чуть выше Гриньки.
— Тишка, — сказал Волк. — Ростом не вышел. Копьё ему не по руке, щит выше него самого. Зато шустрый и языкастый — за него весь берег говорит.
— Я не языкастый, я общительный, — уточнил Тишка. — Языкастый — это который лается. А я который договаривается.
— Ты вчера с Дарьей договорился?
— Договорился, — с достоинством сказал Тишка. — Она мне добавки дала.
— Она тебя половником огрела.
— Огрела и дала. Одно другому не мешает.
Волк хмыкнул и повернулся ко мне.
— Ну вот. Все мои браковки. Ещё есть, но эти — самые подходящие для вас.
Пятеро стояли и молчали. Я видел по их лицам, что они всё это время слушали, как их перебирают, и слушали спокойно, потому что привыкли. Их всю жизнь так перебирали.
— Кормчий, — осторожно сказал Тишка. — А это… нас куда? Мы вроде и так работаем.
— К пушке.
Стройка перестала стучать.
Замолчали все, кто был поблизости, и те, кто в срубах. Топоры замерли.
— К той самой? — тихо спросил Кила.
— К той самой. Вы будете третий расчёт.
Крень расплылся в широкой и до того счастливой улыбке, что на неё было неловко смотреть. Луня открыл рот и забыл закрыть. Тишка приподнялся на цыпочки и оглядел стройку с высоты своего роста. На роже его было написано такое, что Волк не выдержал и заржал.
— Гляди, — сказал он мне. — Мелкий сейчас лопнет.
Мал не радовался. Мал стоял и глядел на меня, а потом тихо спросил, чтоб другие не слышали: