Смоляк рядом рисовал не буквы, а рожу с рогами. Никодим, не глядя, дотянулся и щёлкнул его по темени.
— Ай!
— Стирай.
— Так я ж…
— Стирай.
Смоляк, бурча, разровнял землю ладонью.
Я поглядел на эту публику. Половина сидела с постными рожами и явно отбывала. Сёмка-хромой ковырял болячку на коленке. Двое в заднем ряду откровенно дремали.
Никодим заметил меня и поднялся.
— Кормчий.
— Сиди, отче. Как идёт?
Он покосился на своих учеников и понизил голос.
— Скверно идёт, — сказал он. — Не потому, что глупые. Глупых тут нет, тут иное. Они не разумеют, зачем это.
— А ты объяснял?
— Объяснял. — Никодим вздохнул. — Я им про Писание, про душу, про то, что грамотный ближе к Богу, а они слушают и глазами хлопают. Им бы за козами бегать да в реке плескаться, а я им про душу.
— Дай-ка я попробую.
Никодим поглядел на меня с сомнением, но отступил.
Я вышел на середину. Мальцы подобрались — при мне они не дремали и не рисовали рож.
— Гринька, — сказал я. — Возьми бересту и уголёк.
Он взял.
— Пиши: Хвощу. Готовь орудие.
Гринька засопел, высунул язык и стал царапать. Писал он коряво и долго. Мальцы вытянули шеи.
— Написал?
— Написал. — Он показал.
Написано было криво, но разобрать можно.
— Теперь беги на берег и отдай Хвощу. Не говори ему ничего. Просто отдай и стой.
Гринька сорвался и умчался.
— А теперь глядите туда, — сказал я, и все повернулись к берегу.
Ждать пришлось недолго.
С берега донеслось:
— К ОРУДИЮ!