Речной Князь. Книга 6: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Да я не боюсь! — Парень сказал это громко, и сосед под стеной заворочался. Гюрята втянул голову и договорил шёпотом: — Я, дядька Путята, не боюсь. Просто руки сами. Им занятие надо.

Врёт. И правильно делает, что врёт. Вояка начинается с этого вранья.

— Тогда вон, стрелы перебери. У Сновида в коробах намешано — свои, чужие, ломаные. Разложишь по перьям — цены тебе не будет.

Парень укатился к коробам, довольный, что при деле. Путята поглядел ему вслед. К полудню его убьют. Может, к обеду, если стена постоит. Хороший парень, руки ловкие, отец за него просил — пристрой, Путята, к делу, пусть при тебе…

Вот и пристроил. Вот и при мне.

Он пошёл дальше.

Под навесом у башни лежали раненые — три десятка тяжёлых, которых не снесли в город. Пахло калёным железом, палёным мясом и травами, которые жгла знахарка Милуша. У крайней лежанки Путята остановился.

Сновид уже не проснётся. Это было видно по лицу — оно уже разглаживалось, отпускало всё, что держало его: и службу, и раны, и три свадьбы, на которых он пил старшим дружкой. Стрела взяла его вчера у мостков, когда они вдвоём прикрывали последний заслон, и он ещё сам дошёл до ворот, сам, только держался за бок и ругался, что сапог хлюпает.

Много лет плечом к плечу. Начинали вместе — два сопляка в страже у старого посадника, делили один тулуп на двоих в зимних караулах.

Путята постоял, снял шапку, надел обратно.

Спи, брат. Утром догоню.

С реки тянуло гарью. Он подошёл к зубцу и поглядел вниз, на воду. Всё, что там было, лежало перед ним как на ладони, потому что чужие костры освещали реку лучше всякой луны.

Порта больше не было. Мостки, вымолы, амбары, весовая изба, крановый ворот, на который он сам, молодым, ставил сваи, — всё это было теперь чёрное, битое, и меж свай качалась мёртвая вода с мёртвыми людьми. За порт вчера дрались до третьего пота. Ополчение стояло на берегу насмерть — мужики, которым он сам, положа руку, не дал бы столько времени, — держали мостки до полудня, пока с посада выводили баб и детишек. Потом пятились улицами, огрызаясь, поджигая за собой дома, и последних втаскивали на стену на верёвках. Посад догорал до сих пор — зарево стояло за городом вполнеба, и оттуда, из зарева, ночью доносилось то, отчего люди на стене переставали спать.

Вильцы гуляли по пепелищу. Искали, кого проглядели.

А на мысу, ниже города, горели их костры и у воды штабелями лежали плоты и лестницы. Свежий тёс белел даже в темноте. Днём Путята с этой самой стены смотрел, как их вяжут.

Ещё плотина поперёк всей реки, борт к борту, да с настилом. Глеб создал себе мост, по которому утром пойдет пехота. Путята был воеводой долго и цену этому замыслу знал точную: стена у порта низкая, длинная, людей на ней — вполовину от нужного. Продержатся подольше, если Бог даст злости.

Он оперся о зубец и вдруг подумал про жену.

Любава сейчас не спит. Сидит в доме на Гончарной, у образов, и лампадка у неё, поди, уже третья за ночь. Она всегда его так ждала — из походов, из замирений, из усобиц — и всякий раз дожидалась, и уже внуков нянчила с этим своим ожиданием. Старший сын двоих ей принёс, младший троих. Оба сына нынче на стенах. Старший здесь, у порта, сотником над ополчением. Младший на закатной стене, при воротах.

Всех положат в один день. Обоих сыновей, и его, и город.

А вывезти нельзя. Он думал об этом третьего дня, когда флот только показался, — собрать баб, детишек, стариков, дать обоз, увести лесной дорогой на полночь… Дозор вернулся к вечеру и сказал, что дороги крыты. Глебовы разъезды стоят на всех выездах и лесную тропу стерегут тоже. Князь запер город со всех сторон ещё до первой стрелы. Умный князь. Обстоятельный. Никто не выйдет, не вбежит, и помощи ждать неоткуда.

Молиться, что ли. Любава молится — за троих разом, поди, и горит её лампадка… А он не умел. Вся жизнь в боях отучила: какие боги такое терпят — те и без его поклонов обойдутся.

Был, правда, один. Не бог — наёмник.

Путята усмехнулся в бороду, криво. Месяца полтора тому сидел перед ним молодой, наглый человек, с холодными глазами и обещал очистить реку от Глеба. Не хвастал даже, вот что помнилось. Говорил, как о решённом, будто реку уже поделил. И ведь поверилось тогда, старому дураку, — было в нём что-то такое, от чего верилось… Где ты теперь, Кормчий? Взял серебро да сгинул в низовья — то ли Глеб тебя словил, то ли степь, то ли своя же ватага ножом под ребро. Обещал реку очистить. Очистил. Вон она, чистая, — глебовские борта от берега до берега.

— Воевода. — Сзади подошёл сотник стражи, Твердило, хмурый, с перевязанной головой. — Ходил я по нижним улицам, как велел. Неспокойно там.

— Что?

— Шепчутся. У Гончарного конца собирались мужики, человек десять, — мол, чего ждать, покуда всех вырежут, надо к князю послов слать, ворота открыть, он-де торговых не тронет, ему город целым нужен… — Твердило сплюнул. — Я двоих взял, что громче орали. В порубе сидят. А шёпот, воевода, не возьмёшь — он ползёт.

Путята помолчал. Шёпот. Всегда этот шёпот — в каждом осаждённом городе, в каждую последнюю ночь, и всегда находятся эти десять человек у Гончарного конца. Своим умом дошли или подсказал кто?

— Пусть сидят. Утром разберём. — Он поглядел на восток. Небо над лесом ещё стояло чёрное, но черноте этой оставалось недолго. — Иди, Твердило. Подымай сменных. Есть у нас немного времени.

Сотник ушёл. Путята остался у зубца.

Ну что, старый. Вот и вся твоя служба, вот и весь итог: стена да утро, до которого лучше бы не досыпать. Он потрогал рукоять топора и оскалился в темноту, туда, где горели чужие костры.