— В целях безопасности бывшего губернатора этапировали другим маршрутом. Товарный состав, направление — побережье. Его тело обнаружено в сгоревшем вагоне. В том самом вагоне, который вы, граф, сожгли собственными руками. Так что давайте без этого театра — вы знали, что маршрут изменён.
— Я не убивал Щеглова, — говорю ровно.
— Фотография говорит об обратном.
— Фотография говорит о том, что кто-то стоит у горящего вагона. Его лицо похоже на моё, не спорю. Но если это ваше единственное доказательство, у меня для вас плохие новости: ваши домыслы в суде не пролезут. А дальше я буду говорить только в присутствии своего адвоката, потому что всё это очень похоже на подставу.
Гнедин закрывает папку и поднимается.
— Как угодно, граф. Я вернусь с постановлением на арест.
— Буду ждать, — киваю. — Дворецкий вас проводит.
Указываю следователю в сторону двери, а Евграфыч появляется как по волшебству и ведёт Гнедина к выходу.
Сижу в гостиной и думаю. Мне нужен адвокат, причём срочно. Первое, что приходит в голову — Пересмешников. У него наверняка есть контакты лучших юристов полуострова. Но мы теперь по разные стороны — дело Щеглова закончилось, а мы оба кандидаты на пост губернатора.
И это идеально в такой ситуации. Я точно знаю, как всё повернуть в свою пользу.
Евграфыч возвращается с утренними газетами. Лицо у него такое, будто он несёт не прессу, а похоронку. Что? Кто-то уже слил инфу?
— Плохие новости, господин, — говорит тихо.
Беру газеты. Разворачиваю первую.
«Граф Скорпионов — убийца? Кандидат в губернаторы подозревается в поджоге и гибели бывшего главы Крыма».
Вторая: «Щеглов погиб в сгоревшем вагоне. Следствие указывает на графа Скорпионова».
Третья — с фотографией, только обрезанной, где не видно людей в масках за моей спиной. «Снимок, который стоит тысячи слов: Скорпионов у пылающего вагона».
Откладываю газеты. Кто-то слил прессе всё, включая фото, ещё до того, как следователь постучал в мою дверь. Значит, газетчики получили материал ночью — одновременно с прокуратурой или даже раньше. Скоординированный удар.
Теперь сомнений в том, что происходит, у меня нет.
Беру мобилет и набираю номер Пересмешникова.
Кабинет Пересмешникова. Севастополь.
Пробка вылетает из бутылки с хлопком, и Василий ловко наполняет три бокала, не пролив ни капли. Шампанское пенится и играет в утреннем свете.
— Ну что, отец, — говорит младший Пересмешников, протягивая бокал, — теперь-то можно?
Анатолий Гаврилович берёт бокал и смотрит на газеты, разложенные веером на столе. Все до единой — с фотографией Скорпионова у горящего вагона. Рыков сидит в кресле, тоже с бокалом, читает заголовки и наслаждается хорошо выполненной работой.
— По уши, — хмыкает Василий, плюхаясь на диван. — По самые уши в дерьме.
— Красиво получилось, — соглашается Рыков. — Фотограф сработал чисто.
— Фото стоит каждого потраченного рубля, — кивает Пересмешников.
Мобилет на столе вибрирует. Анатолий Гаврилович смотрит на экран и поднимает брови.
— А вот и он, — говорит, показывая экран Рыкову.
Пересмешников делает глоток шампанского, выдерживает паузу и берёт трубку.
— Всеволод Алексеевич, — голос становится таким участливым, что самому противно. — Доброе утро.