— Не дури, — цедит бритый, а Щеглов лишь сглатывает.
Его впихивают в товарный вагон. Внутри темно и пахнет каким-то маслом. На полу — тюки и ящики, накрытые брезентом. Не успевает Павел Андреевич возмутиться, как в голове вспыхивает боль, а перед глазами темнеет.
Последнее, что он помнит — дверь задвигается. Лязгает засов. Темнота.
Сколько проходит времени он не знает, но когда приходит в себя, болит всё тело.
Щеглов с трудом садится на полу и пытается думать. Скорпионов обещал помочь, но где гарантия? Мальчишка мог наврать, мог использовать его как пешку в собственной игре.
С другой стороны — записка. То, что было написано на листке, совпадает с тем, что происходит сейчас. Маршрут изменён. Конвой сменный. Его явно собираются убрать с пути.
Всё совпадает. Проклятье, всё совпадает!
Вагон дёргается, а покачивание усиливается, стук колёс на стыках сливается в монотонный ритм. Щеглова начинает мутить — то ли от качки, то ли от страха. Скорее от того и другого разом, а вишенка на торте — удар по голове.
Проходит час. Или два — в темноте сложно следить за временем. Щеглов пытается открыть двери, но ничего не выходит, слышится шум, а потом состав замедляется. Щеглов чувствует, как меняется ритм движения.
Они останавливаются. А потом скрежет тормозов подтверждает это. Остановка. Голоса снаружи, приглушённые, резкие. Команды.
Крики.
Щеглов вжимается в стену вагона и прислушивается. Снаружи — беготня, ругань, звук удара.
Потом — тишина. И следом — жар.
Он приходит волной. Температура в вагоне подскакивает за секунду, Щеглов чувствует, как горит кожа на лице. Ящики в дальнем конце вагона вспыхивают — огонь появляется ниоткуда, яркий, ослепительный, пожирающий всё на своём пути.
Щеглов закрывает глаза. Дым лезет в горло, глаза слезятся. Жар становится невыносимым. Он думает, что Скорпионов его обманул. Что это и есть план — не спасти, а уничтожить. Да кто знает, может, это он всё и подстроил с самого начала, а пришёл лишь чтобы поиздеваться и убедиться в собственной победе.
И этот вагон станет его вечным пристанищем, никто и не узнает, что он здесь погребён…
Что ж задание есть задание.
Отхожу на три шага. Поднимаю руку и выпускаю огонь. Пламя бьёт из ладони плотной струёй — Паяльное Жало усиливает поток, и я чувствую, как артефакт вибрирует.
Отступаю ещё дальше. Жар такой, что лицо обдаёт волной горячего воздуха. Огонь пожирает содержимое вагона жадно и быстро, похоже, здесь что-то крайне горючее. Через минуту внутри уже ничего не разглядеть — сплошная стена пламени.
Разворачиваюсь и иду к локомотиву. Старший боец уже отпустил машиниста, тот сидит в кабине с белым лицом.
— Поезжай, — говорю. — Третий вагон отцепи, пусть горит.
Машинист кивает, не глядя на меня. Состав дёргается и медленно трогается, оставляя за собой пылающий вагон.
Стою и смотрю на огонь. Достаю мобилет, набираю Олегу: «Чисто».
Убираю мобилет. Поворачиваюсь к пылающему вагону и усмехаюсь. Что ж, Султан. Твой товар я сжёг. Твоё доверие — пока — заработал. Теперь время поиграть с тобой.
Бойцы собираются, мы уходим к машине. За спиной догорает вагон, подсвечивая ночное небо оранжевым заревом.
Ночь высосала из меня все соки, так что до спальни почти доползаю и падаю рядом с супругой. Засыпаю быстро и сладко, что просыпаться не хочется. Но кто-то настойчиво долбится в мою дверь.
— Господин! — голос Евграфыча, взволнованный до неузнаваемости раздаётся так громко, что я открываю глаза. — Господин, прошу, проснитесь! Это срочно!
Рядом ворочается Оля, недовольно мычит во сне. Осторожно поднимаюсь, набрасываю халат и выхожу в коридор.
За дверью — Евграфыч, бледный, с разведёнными руками.
— Что? — спрашиваю.