Позорница ректора академии драконьей крови: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Но одно я поняла совершенно ясно: прежняя Лиана Вейр умерла на полу их красивого мира, затоптанная чужим презрением, чужими интригами и собственной наивной надеждой. А я очнулась на этом полу вместо неё.

И, значит, кто-то очень сильно ошибся.

Потому что я не собиралась становиться удобным трупом.

Я собиралась встать.

И когда-нибудь они все пожалеют, что не дали мне умереть тихо.

Глава 2. Чужое тело, чужая ненависть

Глава 2. Чужое тело, чужая ненависть

До лекарского крыла меня не донесли. Вернее, донесли почти - до высокого коридора с зелёными стеклянными фонарями, пахнущего травами, спиртом и чем-то горьким, похожим на полынь, - но уже там выяснилось, что милосердие Академии драконьей крови, как и её законность, имеет строго ограниченное время действия. Магистр Лиор успела наложить на мои рёбра тугую светящуюся повязку, напоить меня густой терпкой дрянью из серебряной чашки и смазать ожог на груди холодной мазью, от которой кожа сначала онемела, а потом стала чесаться так, будто под ней копошились муравьи. Она распорядилась оставить меня под наблюдением хотя бы до утра, но почти сразу в дверях появился магистр Орн, всё такой же сухой, жёлчный, с лицом человека, которого смертельно раздражает любая неучтённая человеческая боль, особенно если из-за неё приходится переписывать документы. Он вежливо сообщил, что лекарское крыло предназначено для кадетов с подтверждённым правом полного академического содержания, а мой статус на время расследования «ограничен». Магистр Лиор посмотрела на него так, что в другом мире на её месте уже вызывали бы юриста, профсоюз и санитарную инспекцию, но здесь, в мире чёрного камня, серебряных драконов и клейма позора на груди, сухой чиновник оказался сильнее лекаря.

Я сидела на краю узкой лечебной кушетки, обхватив себя руками, и слушала их спор не как участник, а как человек, случайно заглянувший в чужую административную бездну. Тело всё ещё дрожало после зала, но дрожь была уже не такой унизительной; исцеление приглушило самые острые края боли, зато оставило после себя тяжёлую ватную слабость. Перед глазами временами вспыхивали белые пятна. В висках гудело. Горло саднило при каждом вдохе, и говорить было трудно, но я всё же молчала не из слабости, а потому, что хотела понять, на какой именно лестнице местной иерархии мне приготовили ступеньку. Очень низкую, судя по всему. Ниже кадетских комнат, ниже права на койку в лекарском крыле, ниже даже сочувствия, которое здесь выдавалось не по степени травмы, а по чистоте происхождения. Лиана Вейр формально числилась ученицей академии, но её можно было поднять с пола Главного зала, осмотреть как вещдок, залечить настолько, чтобы не умерла сразу, и отправить обратно туда, где ей, по мнению системы, и полагалось быть: в свою каморку при ученическом крыле, на границе между кадетами и прислугой.

- Ей нельзя сейчас идти одной, - резко сказала Лиор, когда Орн развернул принесённый им лист с очередной печатью. - У девочки сотрясение, магическое истощение и следы насильственного удержания. До утра она должна оставаться здесь.

- До утра лекарское крыло принимает двух раненых старшего круга после тренировочного поединка, - ответил Орн, даже не взглянув на меня. - Их семьи являются попечителями академии, и у нас нет свободных палат.

- У вас есть три свободные койки в малом зале.

- Малый зал предназначен для кадетов с действующим допуском. Статус Вейр приостановлен.

- Её статус приостановлен, а не аннулирован.

- Именно поэтому её не переводят в нижний изолятор.

Я почти улыбнулась, хотя губа снова болезненно натянулась. Какое щедрое великодушие: меня не бросают в изолятор. Надо бы запомнить и быть благодарной. В прежней жизни я знала такие интонации. Они звучали в кабинетах, где увольняли людей «по соглашению сторон», в больничных коридорах, где беду называли «сложным случаем», в чиновничьих письмах, где отказ прятали под тремя страницами вежливых формулировок. Мир изменился, вместо электронных писем появились свитки и печати, но суть осталась: если человека нужно раздавить, сначала у него забирают право называться человеком в документах.

Лиор, в отличие от меня, не улыбалась. Её тонкие пальцы сжались на краю стола, и зелёный камень в кольце на её руке вспыхнул тусклым светом.

- Если она потеряет сознание в коридоре, магистр Орн, я внесу это в лекарский журнал. С указанием, кто распорядился вывести её из крыла вопреки медицинскому заключению.

- Не сомневаюсь, - сказал он. - Именно поэтому ей выделят сопровождающего.

Сопровождающим оказался мальчишка лет четырнадцати, ученик при лекарском крыле, рыжий, конопатый и такой перепуганный, будто ему поручили не проводить раненую девушку до комнаты, а вывести на поводке бешеного волка. Он стоял у дверей, комкая в руках серую куртку, и всё время косился то на магистра Орна, то на меня, будто не понимал, кого из нас бояться сильнее. Лиор ещё раз проверила повязку на моих рёбрах, велела не снимать мазь с ожога, не прикасаться к следам браслетов и, если начнётся рвота, кровотечение из носа или провалы в памяти, немедленно требовать лекаря. На последнем слове её губы криво дрогнули, потому что мы обе понимали: требовать здесь могла не я. Я могла только попросить. А просьбы Лианы Вейр, судя по всему, в этой академии годились лишь для того, чтобы над ними смеялись.

- Как вас зовут? - спросила я у лекаря, когда она помогла мне подняться.

Она на мгновение задержала взгляд на моём лице, как будто этот простой вопрос удивил её сильнее всех моих дерзостей в Главном зале.

- Магистр Аделия Лиор.

- Спасибо, магистр Лиор.

- Не благодарите раньше времени, кадетка Вейр. Я всего лишь сделала свою работу.

- В этом месте, - прохрипела я, - «всего лишь сделать свою работу» уже выглядит почти героизмом.

Её глаза стали чуть мягче, но она тут же спрятала это за профессиональной сухостью. Возможно, здесь опасно было проявлять сочувствие к тем, кого уже назначили виновными. Возможно, она просто давно научилась не тратить тепло там, где не может защитить до конца. Я не знала. Я вообще пока ничего не знала. Только боль, холод камня, чужое имя и то, что врагов у этого имени больше, чем у меня сил держаться на ногах.

Коридоры академии оказались длинными, как чужая память, и такими же недружелюбными. Рыжий ученик шёл на полшага впереди, то и дело оглядываясь, не отстала ли я, но руку предложить не решался. И хорошо. Прикосновения сейчас вызывали во мне странную смесь боли, раздражения и животной настороженности, будто это тело помнило слишком много чужих пальцев, хватавших, толкавших, удерживавших. Я шла сама, медленно, цепляясь взглядом за стены, чтобы не упасть. Чёрный камень здесь был отполирован тысячами подошв, между плитами тянулись тонкие прожилки красного минерала, и при каждом шаге мне чудилось, будто по полу проступают застывшие кровеносные сосуды. В высоких нишах стояли статуи драконов: одни с поднятыми головами, другие - свернувшиеся вокруг щитов, третьи - с раскрытыми пастями, как перед беззвучным рыком. На их каменных мордах было больше достоинства, чем на лицах многих людей, которых я видела в зале.

Чем дальше мы уходили от лекарского крыла, тем чаще встречались студенты. Некоторые останавливались. Некоторые делали вид, что не замечают меня, но их взгляды цеплялись за мою грудь, где под новой повязкой всё ещё угадывалась форма выжженного слова. Магистр Лиор сняла верхний слой клейма, но ожог не исчез полностью. Ткань формы была испорчена, буквы побледнели, расплылись, однако «позор» всё равно читался. Не как огненная надпись, а как грязный шрам. На это, наверное, и рассчитывали. Клеймо можно было снять. Память тех, кто его видел, - нет.

У лестницы трое юношей в синих нашивках расступились передо мной с нарочитой медлительностью. Один из них, высокий, светловолосый, с красивым и совершенно пустым лицом, посмотрел на мою повязку и тихо сказал: