— Неужто молитесь там напару?
— Заучиваем вообще-то.
— Дело хорошее, — согласился он, кивая с важным видом и поджав губы. — У нас на автобазе так шофёров гоняли.
Двенадцатого подняли в четыре.
Над плавнями стоял туман, и мы шли под ним на пятидесяти метрах, а местами и ниже. Внизу тянулся серо-жёлтый камыш без единого просвета, и от скорости он превращался в мутную полосу, по которой невозможно ничего засечь. Я держался за поворотом реки, считал ориентиры и второй раз за утро помянул добрым словом того, кто придумал компас.
Второй лиман. Дорога. Там минуту с небольшим. Площадка выскочила справа, как и должна была. Она была не полупустой. Два ряда «худых» вдоль южной кромки, под сетями что-то большое, бензозаправщик посреди поля, и в дальнем конце уже разбегался один, задрав хвост.
— Работаем, — Голубь даже не повысил голоса.
Разошлись веером на подходе. Я взял правый ряд. С пятидесяти метров по стоянке промахнуться нельзя, но и выбирать цель некогда, просто ведёшь трассу вдоль ряда, и она сама находит мишень. Обе пушки колотили так, что машину трясло. Немецкие плоскости рвались в клочья, брызгало в стороны стекло, потом слева от меня поднялось пламя. Это Артём достал заправщик.
По курсу пошли обваловки, я прошел над ними и полез вверх с разворотом. Зенитки проснулись уже на третьей секунде, и воздух над площадкой превратился в убийственную сеть. Мелкокалиберная бьёт короткими, и на бреющем ты её не слышишь. Просто видишь, как перед тобой возникает и уходит назад цепочка вспышек, и всё, что можно сделать, это идти прямо.
— Артем, ты где?
— Справа сзади. Целый.
Голубь все-таки развернул нас на второй заход. По уму не надо было этого делать: зенитчики работали во всю, а мы уже потеряли скорость и эффект внезапности. Но на поле разбегались ещё двое, и Голубь решил.
В этот раз меня достали. Хлопнуло где-то за спиной, машину повело влево, и запахло не ожидаемой гарью, а нагретым маслом. Я ногой выровнял и прошёл над стоянкой, полосуя всё подряд. Внизу горели уже четыре или пять костров, из них два с чёрным дымом. В этом дыму на середине поля стоял на брюхе тот, что разбегался первым. Вот так-то, гад.
Второй всё-таки взлетел. Я увидел его, когда уходил на север. Он оторвался, шёл над самым камышом, убирая ноги, и заваливался в разворот, чтобы не подставить брюхо. Скорости у него не было никакой. А у меня — двести восемьдесят и превышение метров восемьдесят.
Я довернул и всадил ему в мотор с сорока метров. Он даже не загорелся. Просто перестал лететь, клюнул, задел плоскостью камыш, и топливные баки наконец взорвались.
— Соколов, домой, — сказал Голубь в эфир, и голос его казался не таким сухим как обычно.
Домой шли на бреющем, врассыпную, собираясь уже над своей территорией. Кузьмин сверху доложил, что за нами никто не идёт. Давление масла поползло вниз ещё над плавнями. Я убрал наддув до самого малого, на каком она тянула, и последние километры слушал мотор, как не слушал никогда. Пока он шёл ровно, только грелся. Куда садиться, если застучит, я присматривал заранее — внизу шли поля, и одно из них было приличное.
Дотянул таки. Руки затряслись уже на земле, когда я отстегнул ремни и вылез из кабины. Такое бывает, и всегда когда дело уже сделано. Когда-то тряска выбивала из колеи, но сейчас я знал, что это нормально. Надо лишь посидеть на плоскости, подождать, пока пройдёт и подумать о чем-нибудь постороннем. Первая мысль была, что с утра ничего не ел.
Из шестёрки третьей эскадрильи не вернулись двое. Один сел на брюхо у своих, за Крымской, и к вечеру о нём сообщили. Второй — нет.
Барабашу перебило стопор хвостового колеса, на пробеге его развернуло поперёк полосы, но машину он не поломал.
Кондрат встретил меня у капонира и первым делом полез под фюзеляж к маслорадиатору. Ему разворотило осколком угол, и всё это время я летел, потихоньку выливая масло на землю. Кондрат вылез, вытер руки и посмотрел на меня как будто я с того света явился.
— Сухой, командир. Вон, на щупе одна плёнка. Ещё бы километров десять — и вставать тебе где-нибудь в поле.
— Да я считал.
— Ты считал. — Он поднял с земли ветошь. — А оно, видишь, вытекало.
Артём привёз одиннадцать пробоин, девять из них — мелочевка, которая прошлась по хвосту. Он ходил вокруг машины гордый, как именинник. Заправщик за ним записали отдельной строкой, и Гуреев к вечеру уже вывесил про это боевой листок.
Ужинали затемно. Спиридоныч налил по второму черпаку всем без разговоров, а когда Гаврилов сунулся за третьим, стукнул по краю котла так, что все вокруг вздрогнули.
Зимина в тот день на вылет не поставили, и он весь вечер ходил с таким лицом, ему вообще запретили летать. Гармошку он вытащил, только когда совсем стемнело, сел за землянкой один и стал играть тихо, вполголоса, если так можно сказать про гармошку. Играл он то же, что и в первый свой вечер. Я понял, что не стоит лезть к нему с поучениями, и пошел к себе.
В землянке лежал, слушал, и думал про Ткачука и про того, второго, о котором к вечеру так ничего и не сообщили. За то, что в сводке напишут одной строкой про уничтоженные на аэродроме самолёты противника, заплатили сегодня двое, и завтра будет ещё, и ещё. Так до той самой даты, знание которой мне тут ничем не поможет.
Подъём назавтра был в половине пятого.
Глава 7