Батя ставил задачу у капонира, при фонаре.
‐ Девятнадцать машин, исправных четырнадцать. Идут десять. Непосредственное прикрытие — шесть, ведёт Голубь. Ударная четвёрка — Кузьмин, превышение восемьсот. Соколов с Ситниковым — в шестёрку, слева от строя.
Он поднял голову и посмотрел на меня так, что захотелось ослабить ворот.
‐ Соколов. От девятки не отрываться ни при каких. Даже если он тебе перед носом брюхо покажет. Понял?
‐ Понял, товарищ капитан.
‐ Ты каждый раз понимаешь, а потом уходишь.
Время назначал не Батя, а Бирюков, так что до семи мы просидели у капониров. Барабаш за три часа дважды сходил к кухне и перемотал портянки. Взлетали с интервалом, и пыль всё равно догоняла. Я оторвался, убрал ноги и с минуту шёл, ловя мутное солнце сбоку, потом выбрался наверх к синеве.
Собрались над излучиной без опоздания. Девятка «пешек» шла тремя звеньями, плотно, как на параде, и солнце обводило им верхние кромки плоскостей. Я пристроился слева и чуть выше передней тройки.
Идти с ними было отдельной работой. Газ я подстраивал непрерывно и помнил, что запаса нет. Скорость истребителю нужна раньше, чем понадобится: разгон с их трёхсот шестидесяти до своих четырёхсот с лишним — это секунды и километр неба, а когда тебе заходят в хвост, ни того, ни другого уже не дают.
Голубую линию мы прошли на второй минуте после излучины. С воздуха она, конечно, не выглядела как прямая: лиманы в камыше, дороги между ними на насыпях, вдоль насыпей россыпь ячеек и разрытая земля.
Зенитки включились за три минуты до цели. Сперва клали ниже и правее, потом пристрелялись. Разрывы вставали чёрными кляксами и уходили назад. Одна вспухла прямо в строю, между вторым и третьим звеном. Никто не шелохнулся.
‐ Кама, я Верба. Ложусь на боевой, — сказал Бирюков скучающим голосом.
Девятка легла на боевой. Я отошёл в сторону и вверх, чтоб не мешать и чтоб солнце не било в глаза.
Бомбы пошли одновременно от всех девяти. Сверху это выглядит нелепо: из-под машин сыпется мелочь, крутится и отстаёт, а потом внизу встаёт пыль полосой. А потом понимаешь, что полоса эта в километр.
Дальше — разворот вправо со снижением, и вот тут они, наконец, разогнались, а мы ожили.
Сверху отозвался Кузьмин:
‐ Я третий. Четвёрка справа сверху, работаю.
Я их не видел. А Артём заметил.
‐ Пятый, я второй! Пара снизу сзади, идут под строй!
Я перевалил на крыло и упал вправо и вниз, разворачиваясь навстречу. Двое шли с набором, целясь в замыкающее звено, ведущий уже начал доворот. Дистанция была метров четыреста, и я знал, что с четырёхсот ничего не выйдет. Но ударил всё равно.
Трассы прошли перед ним, и он дёрнулся вниз — то, что надо. Атака сорвалась, замыкающая тройка прошла, стрелки у них замолотили. Второй «худой» полез вверх, я за ним не пошёл.
Артём остался справа сзади и не отстал ни на метр. Месяц назад он бы вылез вперёд. Потом стало тесно. Сверху свалилась четвёрка Кузьмина, кто-то прошёл поперёк, чей-то мотор тянул на восток белой нитью, в эфире хаос: позывной, высота, «прикрой», треск. Я держался левой стороны, трижды выходил на тех, кто лез под строй, и никого не достал: стрелять приходилось издалека только чтобы отогнать.
Голубь один раз рявкнул на всю группу.
‐ Не гоняться! Кто ушёл — того нет.
Правого крайнего в третьем звене зацепило на отходе, и чем — зениткой или очередью — я не заметил. Из мотора у него потянуло сначала белым, потом серым, и он стал отваливать вправо и вниз, отставая от девятки.
Восьмёрка ушла вперёд. Одна «пешка» осталась.
‐ Первый, я пятый. Отставший тянет. Разрешите остаться.
‐ Оставайся. Ситников с тобой.
‐ Верба, я пятый. Идём с вами.
‐ Понял, пятый. Спасибо, — ответил Бирюков со вздохом.