Мы с Артёмом легли по бокам от подбитого. Он шёл со снижением, внизу проходили те же лиманы, только очень медленно.
Двое появились справа сзади минуты через три.
Я их увидел вовремя: весь вылет только и делал, что выворачивал шею вправо назад, потому что слева против солнца ничего не разбирал. Они шли не спеша. Знали, что мы никуда не денемся.
‐ Артём, ты со мной. Не отрывайся, что бы я ни делал.
‐ Понял.
Ведущий пошёл первым. Я развернулся навстречу с набором и встал так, что он прошёл надо мной. Стрелок с «пешки» ударил по нему длинной и мимо. «Худой» вывалился слева, полез вверх и заложил вираж на новый заход.
И вот тогда он сделал ошибку — заложил вираж в мою сторону. Я довернул раньше, и он вылез мне в кольцо сам, боком, с задранным крылом. Когда он влез с краями, нажал.
Обе пушки вдарили между кабиной и хвостом. Оттуда полетело что-то плоское, кувыркаясь, потом машина осела, будто из неё вытащили стержень, и пошла вниз с левым креном без дыма. Я проводил её взглядом и заставил себя оторваться.
Второй уже был сзади.
‐ Отворот влево, отворот! — заорал Артём, и я бросил ручку влево и от себя.
Трассы прошли над фонарём. Я успел разглядеть на борту не номер, а угольник, и понял, что этот подойдёт ближе. Артём срезал угол и ударил ему в лоб, мимо, но тот отвернул.
Дальше минуты четыре мы толклись между ним и «пешкой». В вираж он не лез, после каждого захода уходил вверх, а нам подниматься за ним было нельзя: внизу тащился подбитый. На третьем заходе он достал Артёма — у того из левой плоскости вылетело несколько щепок.
‐ Живой?
‐ Живой! Управление есть!
На четвёртом заходе он не пришёл. Просто отвернул и ушёл на юго-запад, и я долго ещё не верил, что всё.
Излучину «пешка» перевалила на семистах метрах. До своего поля она не дотянула бы, и Бирюков разрешил садиться, где получится. Приземлился у нас: заходил длинно, шасси выпустил над самой границей поля, коснулся с перелётом метров на двести, но полосу удержал и встал у края, где кончался накатанный участок.
К нему побежали все. Лётчик вылез сам, штурман тоже. У стрелка-радиста перекосило люк, левое плечо и рука были в крови. Клава прибежала с ключом и монтировкой и командовала так, будто это её экипаж.
‐ Не тяни его! Не тяни, тебе говорят, дай я подлезу.
Люк она отжала за минуту. Стрелка увезли к врачу. Он был в сознании и по дороге объяснял, сколько дисков расстрелял.
Лётчик обошёл машину, посчитал дырки, сбился и пошёл считать заново с хвоста. На правом моторе не было половины капота.
‐ Это вы шли слева?
‐ Мы.
Он посмотрел на меня, потом на Артёма и ничего не добавил, только вытер ладони и пошёл к штабной землянке сообщить своим через дивизию. Штурман задержался, спросил, кто снял первого, и пообещал доложить: он видел, куда тот вошёл в землю.
К вечеру за ними приехала полуторка. У штурмана в носовой кабине осколком разворотило остекление, и панели там всё равно шли под замену — их сняли и оставили нам.
Ещё под вечер к нам сели двое «яков» из соседней дивизии: у ведомого потёк радиатор, и он не рискнул лететь через горы. Их закатили на дальнюю стоянку, и весь ужин технари ходили смотреть.
Плексом от «пешки» занялись сразу после ужина, у капонира, пока не стемнело. Материал был отличный: толстый, без желтизны, куски большие. Обычно на такое шли осколки от своих фонарей, а те мелкие и мутные на изломе.
Барабаш взялся точить мундштук. Приволок ножовку по металлу и зажал кусок между двумя дощечками.
‐ Не жми, — Кузьмин следил за ним, не поднимая головы от своего. — Полотном веди, а не плечом. Он у тебя оплавится и заест.
Он делал рамку для карточки — той самой из планшета с женой и Ленкой, углы у неё давно обтрепались. Он вырезал две пластины, скруглил края напильником и возился с кромкой. Прошёл шкуркой, наложил на сукно зубного порошка, плюнул и стал водить туда-сюда. Матовое на глазах становилось прозрачным.
Зимина к тому времени все уже звали Аркашей. Он взялся выпилить накладку на боковину гармошки. Достал самодельную чертилку, провёл по плексу две риски и полез к Барабашу.