‐ Ты по риске веди, а не на глаз.
‐ Умный какой.
‐ Я в инструментальном цеху три года отпахал. Там за такое по рукам давали.
Пахомыч встал над всеми и объявил, что толку не будет: склеить плекс нечем, а у Барабаша задумано хитро — мундштук наборный, слоями, с фольгой от папирос.
‐ А чего тут клеить, — я подгрёб к себе горку опилок. — Опилки собери, залей растворителем, пусть постоит с полчаса. Будет кисель. Так и склеится.
‐ Каким растворителем?
‐ У оружейников спроси. Или у Заболотного, у него в ящике стоит.
Пахомыч взял щепоть опилок, растёр, понюхал и повернул ко мне здоровое ухо.
‐ Это я знаю. Это разводка. Мы так у себя на автобазе в тридцать восьмом стёкла на приборах чинили — сотрёшь напильником, разведёшь и мажешь. Только у нас лучше выходило, потому что мы на солнце сушили.
‐ А тут, что, солнца мало?
‐ Тут ветер, — Пахомыч посмотрел на меня с некоторым сожалением. — Ветер пыль несёт, она в шов сядет, и шов будет серый.
Он ушёл за банкой, вернулся и всё делал сам, никого не подпуская.
Артём ничего не мастерил, сидел, обхватив колени, и наблюдал за Кузьминым. Потом взял обрезок, стал вытачивать что-то маленькое и прикрывал ладонью, когда кто-нибудь наклонялся.
Аркаша поднял голову.
‐ А вот скажите, кто с какого воюет? Видно я один тут в новеньких хожу.
‐ Ты не один, — отозвался Барабаш от своей ножовки. — Я с ноября.
‐ С ноября — это уже старик, — Кузьмин подул на кромку. — Я с сентября сорок первого. Только у меня из них четыре месяца госпиталя, так что считай не с сентября.
‐ А вы, товарищ старший лейтенант?
Голубь, проходивший мимо, остановился, но отвечать не стал: посоветовал Аркаше идти спать, раз подъём в четыре, и ушёл.
‐ Я с марта, — виновато сообщил Артём, не отрываясь от своего обрезка.
‐ А я с мая прошлого года, — Пётр щёлкнул костяшками. — Под Харьковом. Хотя это, если по совести, и войной-то назвать трудно.
Аркаша спросил, почему.
‐ А потому. Двенадцатого началось, а через полторы недели полка не было. Собрали остатки, отвели, дали новые машины и повезли обратно. Вот с тех пор и считаю.
Он вернулся к своему листку. Маше он писал каждый вечер.
Я сидел напротив и считал. Кубань сходилась, та самая из семейных баек, которые каждое девятое мая пересказывали за столом. Место совпало, и от этого мне стало не по себе ещё в апреле, когда я впервые увидел море слева по борту.
А год не сошёлся. Дома всегда говорили, с сорок третьего. Не с сорок второго, не «с весны сорок второго», а именно с сорок третьего. А то, что было десятого августа, когда я его вытаскивал из горящей машины и потом полтора часа не мог разжать пальцы, дома не рассказывали вообще. И «яков» на самом деле не оказалось. Тут стоял на дальней стоянке чужой «як» с текущим радиатором, Пётр подошёл к нему, спросил про фонарь, и всё.
‐ Командир, — Кондрат возник из темноты со своей банкой и кисточкой. Он их с обеда держал наготове, я видел. — Пятнадцатую?
‐ Рисуй. — кивнул я, продолжая думать о своем.
Он полез на плоскость и стал рисовать, а Пахомыч, не поднимая головы от киселя, заметил, что краску надо было брать у него, а не у оружейников: у них она жидкая и через месяц слезет.
Восемнадцатого мы ходили с Бирюковым ещё раз на дороги южнее, и сходили чисто: зенитки положили далеко, истребителей не было вовсе. Бирюков передал через связного, что потерь нет и что он это отметил, где надо.