— Ты пойми, Аркадий, — сказал я со вздохом. — Награда — вещь хорошая, не спорю. Только не так уж это и важно.
— Почему это?
— Потому что кончится всё это — и таких железок будет, знаешь, сколько⁉ — я в раздращении шоркнул ногой по земле. — И никто не будет меряться, у кого больше. Важно будет одно: что дошли и что все вместе победили. А это будет, Аркадий, тут даже гадать нечего.
Он подумал и кивнул. Лукин растянул мех, и разговор на этом кончился.
Десятого нам выверяли оружие.
Пушки у «Ласточки» за апрель растряслись будь здоров. Машину загнали хвостом на козлы, вывели в линию полёта и подняли щит в отдалении — фанерный лист, разграфлённый углём в клетку, с точкой прицела посередине и двумя крестами по бокам — под правую и под левую. Клава командовала этим делом сама.
— Хвост выше. Ещё. Стой.
Затворы сняли, и в стволы вставили трубки. Я по очереди приникал к окуляру, ловил на щите крест и говорил, куда ушло от точки попадания, а Клава подкручивала внизу.
— Правая вниз-влево.
— Насколько?
— Да я почём знаю! Клетки на полторы.
— «На полторы». Тоже мне летчик. Считай точно, я тебе не гадалка.
Возились до обеда. Зимин крутился рядом, лез подавать ключи, был два раза послан подальше, а на третий пригодился. Колья в раскисшей после дождя глине держали плохо, щит повело, и его гоняли то подбить, то подложить камень под подпорку. За полдня он сбегал туда раз восемь и возвращался жутко довольный собой. К вечеру Клава дала по три патрона из каждой в отвал за капониром.
— А по щиту чего не бьёшь?
— Ага, чтоб от него труха одна осталась. Мне теперь подачу ленты надо проверить, а не дырок наделать.
В итоге она объявила, что теперь всё сойдётся, а если нет, то виноват будет не ствол.
— А кто?
— Меченый, вот ты сейчас договоришься.
Утром одиннадцатого нас собрали в третьей эскадрилье. На нарах лежала карта, а поверх неё две фотографии, ещё влажные, снятые накануне с большой высоты. Разведчик прошёл над плавнями западнее Варениковской и привёз снимок площадки, о которой до этого мы не знали.
— Двадцать одна машина, исправных семнадцать, — Батя постучал ногтем по фанерке с очерёдностью. — Работаем по площадке. Восьмёркой.
Заболотный склонился над снимками, поводил над ними пальцем, не касаясь, и стал считать вслух. Несколько раз сам себя поправил и решил, что четыре штуки в северном углу — макеты, потому что стоят слишком ровно и без следов от колёс.
— Сколько остаётся? Тринадцать остаётся.
Задачу расписали коротко. Мы четвёркой идём низом: Голубь с Плужниковым, я с Артёмом. Кузьмин с тремя — выше на две тысячи и вниз не лезет, пока не позовут. Третья эскадрилья одновременно работает по зенитным точкам, её шестёрка идёт с востока, наша четвёрка — с севера, через плавни. Заход делаем один. Второй только по команде Голубя. Батя повторил это дважды, пристально глядя на меня.
Я был уверен, что площадка окажется полупустой. Думал, что к маю немцы с Кубани почти всё стянули в Крым, и что мы придём и сожжём десяток развалин.
Раз предстояло идти низом, ясно, что карту по пути не посмотришь — на пятидесяти метрах глаза от земли не отведёшь. Плавни на снимке выглядели так, что запоминать там было нечего: камыш, вода, опять камыш. Значит, весь маршрут надо было держать в голове, и не мне одному. Если Артёма оттеснят или мне придётся отвернуть, домой он пойдет сам.
Вечером я загнал его за капонир и заставил закрыть глаза.
— Идём от поворота реки. Дальше что будет?
— Дальше… лиман. Длинный такой.
— Таких там три. Запомни, идём вдоль второго, потом вправо на дорогу и дальше по ней.
Он прогнал маршрут четыре раза, злился, на третьем сбился, на четвёртом прошёл чисто. Когда мы выходили, у капонира оказался Пахомыч с ведром и смотрел на нас с интересом.