— Сто восемнадцать часов, товарищ капитан.
— А на Ла-5?
— Двадцать два.
Четвёртым слева стоял сержант Зимин. Его округлые уши торчали из-под пилотки, шея была непропорционально длинная, а глаза все время бегали, не останавливаясь ни на чем дольше полсекунды. Пока Батя разговаривал с крайним, Зимин успел рассмотреть капониры, дежурное звено, Патрона, пришедшего поглядеть на новеньких, и меня. Вот тут он застрял. Смотрел без тени смущения, приоткрыв рот. Артём подошёл к нему тихонько сзади и коротко шепнул что-то. Парнишка моргнул и уставился в землю.
Вечером я нашёл их обоих у входа в землянку. Артём объяснял, где брать воду, и как тут все устроено.
— А ты сам-то откуда, Зимин?
— Из Горького, товарищ лейтенант. Сормово. У нас там завод, отец на нём с двадцать шестого, и я после семилетки тоже пошел в инструментальный цех.
Из вещмешка у него торчал уголок чего-то плоского, завернутого в тряпицу. Он поймал мой взгляд и вытащил.
Губная гармошка была немецкая, довоенная, с потёртой пластинкой на боку. Досталась она ему от дядьки, который в тридцать восьмом ездил с заводскими в Москву на выставку и там её выменял.
— Играть-то умеешь?
Он вместо ответа дунул, и над стоянкой разнеслась бодрая звонкая мелодия. Из-за капонира высунулся Лукин. За всю зиму он брался за свою гармонь, кажется, всего раз. А тут подошёл, послушал, наклонив голову, и ушёл, ничего не сказав. Вернулся через пять минут с гармонью в руках. Они вели какой-то молчаливый диалог, поглядывая друг на друга, время от времени кивая и поднимая брови. Зимин начинал, Лукин подхватывал.
К темноте у землянки сидело человек двадцать. Играли сперва задорно, ритмично. И Гаврилов не выдержал и попробовал отбить чечётку в сапогах по глине, вышло так себе, но хлопали ему от души.
Потом Лукин без всякого перехода взял «Вечер на рейде». Её к тому времени знали все, а на Кубани особенно, потому что море тут было под боком. Пели негромко. Зимин вёл тонко и чисто, и на второй строфе всем стало ясно, что у парня настоящий талант.
Когда допели, посидели молча, и Лукин стал перебирать что-то своё, вполголоса. Артём подсел ближе.
— Товарищ лейтенант. А вам ведь в госпитале орден вручали?
— Так точно.
— А как это было? Строй хоть был?
— Ага, скажешь тоже. — Мне отчаянно захотелось чем-то занять руки. — Палата на двенадцать коек, вот что было. Между обходом и обедом пришёл дядька из райвоенкомата.
Зимин придвинулся с другой стороны и забыл про гармошку.
— Достал ведомость на трёх листах, книжку с пустыми графами и коробочку. У него по госпиталю семь человек было, я четвёртый. Он прочел с листа и дал расписаться.
— А дальше?
— Ну что еще? Книжку заполнил. Написал в графе «мл. лейтенант», я говорю, что уже не младший. Он глянул на выписку и ответил, что в части поправят.
Артём ждал продолжения.
— На этом все.
— А ребята в палате что? — он стал вдруг очень серьезным, будто вел допрос.
— Коробочка по рукам пошла. Сосед напомнил, что носится справа. Да и все.
Сам я вспомнил про Ерёму, как его матери в Сызрань уже пришла бумага как его не стало тогда на полуслове.
— Товарищ лейтенант, а вы почему не носите? — Зимин казалось был искренне удивлен.
— Так надеваю на построения.
А он посмотрел на меня так, будто я сморозил глупость.