Адмирал Империи 71: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

До стены я добрался на локтях, волоча ногу и придерживая бок. Со стороны это, вероятно, выглядело жалко; изнутри ощущалось ещё хуже. Зато от стены открывался обзор, и обзор этот стоил дороже любой ложи императорского театра.

Волна серых фигур, войдя в зал, раскрылась веером, настаиваю на этом слове, хотя употребляю его второй раз за вечер: раскрытие было именно веерным, с расчётом, с перекрытием секторов. А дальше началось то, чему в моём военном лексиконе термина не нашлось. Ближайшее по смыслу слово — демонтаж.

Строй янычар они прошли насквозь, не задержавшись возле него ни на такт. Чёрная броня, полдня ломавшая мою оборону, вскрывалась на сочленениях с первой попытки. Алексы, а это были именно Алексы, вернее их «единокровные» братья-близнецы, работали однообразно до жути: перехват, излом, обезоруживание. Рубили суставы, выбивали клинки из ладоней; тела и дух противника их не занимали вовсе. Локоть, колено, запястье. Человек с разбитым локтем перестаёт быть боевой единицей и становится статистикой, и статистику эту складывали на пол десятками.

И они были одинаковые до последнего движения. Ни одного личного решения на весь отряд: атаку, начатую одним, заканчивал другой, а третий уже стоял там, куда противник только собирался отступить. Мне доводилось командовать соединениями, где капитаны кораблей понимали друг друга с полусигнала; я гордился этим и, как выяснилось, зря. Здесь друг друга не понимали. Здесь друг другом были.

Борисевича раскопали походу: двое серых сняли с генерала его противников по одному, за ворот, не глядя, и двинулись дальше, не приняв благодарности. Генерал поднялся, нашёл взглядом государя, потом винтовку, потом выразился — коротко, ёмко и не для печати. Я был согласен с каждым словом.

Полковник янычар оценил обстановку быстрее собственных людей — отдаю ему должное во второй раз, и оба раза через силу. Его осипший голос перекрывал лязг и требовал единственного, что могло изменить картину: строя. Орты — к колоннам. Щиты сомкнуть. Фланги — свернуть, работать тройками. Команды были правильные, поданы вовремя и твёрдо.

Но их никто не выполнял.

Строй — это договор: я прикрываю локоть соседа, потому что верю, что сосед прикрывает мой. Вера в этом зале закончилась примерно на втором десятке уложенных. Сотни янычар, которых полковник пытался собрать в кулак, существовали теперь только в его командах — в зале вместо них уже была толпа, а толпа не воюет. Толпа шевелится и убывает.

Боем происходящее не назвать. Бой предполагает обмен: ты платишь, тебе платят, торг идёт до последнего. Здесь платили в одну сторону. Избиение — вот правильное слово, избиение на скоростях, на которых глаз перестаёт годиться в свидетели: мне доставались начала движений и их последствия, середину не показывали никому.

Один эпизод я всё же увидел целиком, вероятно, потому, что смотрел в ту сторону раньше, чем он начался.

Янычар у дальней колонны опустился за тела своих — не как раненый: раненые падают иначе, без бережности. Этот лёг с умыслом. Переждал накат, дал серым фигурам пройти дальше и приподнялся с пистолетом в вытянутой руке. Ствол смотрел туда же, куда весь вечер смотрело всё в этом здании, на мальчика в парадном мундире.

Я закричал. Вернее, собрался: между решением и звуком у человека лежит вечность длиной в четверть секунды.

Алексу-1 эта вечность не понадобилась. Он двигался в противоположную сторону и оказался у колонны раньше моего крика. Перехват вытянутой руки, хруст запястья я расслышал со своих двадцати метров. Выстрел ушёл в потолок, осыпав зал штукатуркой. Пистолет остался в серой ладони. Стрелок лёг замертво поверх тех, за кем прятался.

Государь не повернул головы. Не вздрогнул, не сбился с дыхания — ничего. Я знал ветеранов десантных операций, приседавших от хлопка двери; мальчик выслушал выстрел так, словно штукатурка осыпалась в каком-то другом, постороннем дворце…

К этому времени от вошедших в зал сотен янычар боеспособной оставалась в лучшем случае половина, и половина эта на глазах превращалась в треть. Полковник произвёл перерасчёт раньше меня, подозреваю, он не прекращал его ни на секунду, и сделал единственное грамотное, что ещё оставалось в меню: отступил.

К дальней колонне, спиной к камню, с десятком штурмовиков и, судя по слаженности, лучших. Щиты сомкнулись в полукруг, ятаганы легли поверх кромок, и посреди разгрома образовался островок дисциплины. Эти десять держали строй — последний строй Порты в этом здании и держали его безукоризненно. Я смотрел на них со сложными чувствами. Только что эти люди убивали моих. Сейчас мне было почти горько наблюдать, как заканчивается чужая выучка.

Алексы не стали разбирать островок общей массой. Двое вышли из рисунка боя, и я узнал их прежде, чем разглядел: один заметно берёг битый коленный узел, второй держался к государю ближе, чем того требовала тактика.

Работали они одновременно и с двух сторон, как одна рука двумя пальцами. Алекс-1 принял на корпус два плазменных росчерка, шагнул внутрь полукруга и выбил у полковника щит — тот улетел за колонну вместе с куском крепёжного ремня. Алекс-2 в ту же долю секунды подсёк опорную ногу. Полковник упал — и не остался лежать: перекатом ушёл от добивающего, поднялся с ятаганом в руке и встал в стойку, которой я не видел лет пятнадцать. Старая школа, из тех, что не преподают, а наследуют.

И дальше случилось то, чего за весь вечер не сумел никто: он попал.

Финт нижним уровнем, перевод — и плазменное лезвие прошло Алексу-2 по предплечью. Кожух вскрылся, из-под серого блеснуло внутреннее устройство, рука машины начала двигаться скупее. Не скажу, что робот пошатнулся, эти не шатаются. Но отметина осталась, и одна она стоила всей сегодняшней битвы. За весь штурм — я проверю это позже, и проверка ничего не изменит — это оказалось единственным повреждением, которое люди сумели нанести серии «Алекс». Одна вскрытая крышка кожуха — цена, в которую лучшая пехота султана обошлась машинам Гинце.

Полковник дрался с двумя машинами одновременно и почти четыре секунды оставался в полном смысле слова жив. Про мои отношения с математикой вы уже знаете; эти четыре секунды — единственное, что она мне сегодня подарила.

На пятой Алекс-1 ударом манипулятора выбил ятаган, оружие ушло через полкомнаты и воткнулось в спинку опрокинутого кресла, а затем коротко, без замаха, сложил полковника на колени и зафиксировал ему руки за спиной. Замок был аккуратный. Почти бережный. Так держат не врага, а вещественное доказательство.

Остальной десяток к этому времени лежал вокруг колонны ровно там, где стоял.

Зал стихал толчками. Где-то в дальнем углу ещё возились и тут же кончили возиться. Стонали раненые, на двух языках, одинаково. Потрескивала плазма в брошенных клинках. Из тех, кто вошёл сюда за полковником, на ногах оставалась едва четверть, и эта четверть медленно, всем множеством, пятилась от серых фигур к стенам.

Государь пошёл через зал. Дорогу ему выбирать не пришлось — дорогу делали: Алекс-2 двигался на полшага впереди, и там, где он проходил, чёрная броня подавалась назад сама. Возле меня государь замедлился на долю мгновения, взгляд скользнул по моему боку и прошёл дальше. У меня осталось стойкое ощущение, что меня внесли в какой-то список.

К полковнику он подошёл вплотную — ближе, чем позволила бы любая охрана любой империи. Стоящий на коленях командир и стоящий на ногах мальчик оказались почти вровень. Глаза в глаза.

— Итак, вы пришли за мной, полковник, — сказал государь. — Я перед вами.

Полковник поднял голову. Долгую секунду он смотрел мальчику в лицо — искал там, полагаю, то же, что весь вечер искал я, и с тем же успехом. Потом опустил. У людей его породы это движение стоит дороже иного ранения.

— Ваша взяла, — глухо сказал он. — Прошу пощады. Не для себя. Для тех из моих людей, кто ещё жив.

Он показал пустые ладони