Она рассказывает мне про парня из интернета. Менеджер какой-то. Чем занимается – она сама толком не знает, но у него свой дом, двое детей. Был женат пятнадцать лет. Очень милый. Перезванивает. Час ехал, чтобы с ней увидеться. Показывает фотку на телефоне. Я вежливо улыбаюсь экрану. И говорю девочкам:
– С волосами у него негусто.
Май отвечает первой:
– А с деньжатами как?
Она полирует наши инструменты, поворачивает кусачки обратной стороной и пытается разглядеть в них свое отражение.
Готова поспорить, официантка умеет мастерски изображать интерес – есть он или нет. Наверняка она повторяет за человеком то, что он ей только что сказал, наклоняется ближе… Нетрудно это представить. Она подается вперед, вся такая заинтересованная, – а за этим ничего. Глаза распахнуты, рот растянут в улыбке, зубы один к одному, ровные, как клавиши пианино. Я видела, как она это делает, когда в салон однажды зашел курьер.
Май вдруг говорит:
– Необязательно много болтать. Можно просто хихикать – чем не флирт.
Причем говорит это так, будто считает, что мне позарез нужен этот урок. Не сомневаюсь, официантка тоже это умеет – на своей работе научилась. Она хихикает ободряюще, потому что хочет проявить интерес, а не потому что ей правда смешно.
По-моему, это фальшь. Нет, ну серьезно – как человек научится смешно шутить, если ты смеешься и над дурацкой шуткой?
– С твоим лицом это не прокатит, – подмечает Май, оценивающе глядя на меня. – Ты так смотришь, будто люди еще должны заслужить твой смех.
Я, наверное, слишком привыкла быть одна. Мне просто плевать. Хотя это приятно. Ну, когда на всё плевать. Может, людям стоит взять с меня пример? Глядишь, станут счастливее.
Я спрашиваю официантку, есть ли у этих отношений будущее.
– И деньги тебя не впечатляют, – продолжает Май, склонив голову набок. – Потому что у тебя свои есть.
Официантка что-то говорит, но я не слушаю.
Потому что она уже рассказывала ровно то же самое. И через пару месяцев будет рассказывать ровно то же самое. Она считает себя интересной, потому что ходит на свидания, затаскивает мужиков в постель, они начинают с ней встречаться, а потом все обрывается. Резко. Она вечно недоумевает, почему так происходит. И снова садится ко мне в кресло – с подробностями, которые я вытягиваю из нее, как зубы из десны.
– Так-так! – говорю я девочкам. – И… Дальше… Что же было дальше?
Официантка и не догадывается, что я ее передразниваю. Копирую ее манеру общаться с людьми. Иногда показываешь человеку, как он выглядит со стороны, – а он себя даже не узнает. Еще и посмеивается.
Я хочу, чтобы она болтала побольше, – тогда мне не придется. Пусть думает, что мне интересно, чем все закончилось. Хотя я все равно не могу уговорить ее на дополнительные услуги – сверх того, что оплачивает начальство. Того, кто приходит сам, можно раскрутить на большее. Но мы же не можем ей сказать: давай сделаем красные ногти или округлую форму – и тебя точно пригласят на свидание. У нее и так вечно кто-нибудь на примете.
Я поворачиваюсь к Май. Она обрабатывает мои инструменты – достает их из голубой жидкости, раскладывает на столе один за другим, вытирает насухо. Говорю, изображая участие:
– Надо бы ее с кем-нибудь свести.
– Хорошо, что у меня такой проблемы нет, – подмечает Май и приосанивается. – Меня все хотят.
– А чего тогда одна ходишь, – подкалываю я, – раз все тебя хотят?
Она тут же выпаливает:
– У меня есть для нее мужик на примете.
Как будто держит их где-то наготове специально для такого случая.
– Что за мужик?
– Мой папа, – отвечает она. – Он свободен.
Мы ржем, потому что мужик этот старый, как изюмина, которая завалилась под холодильник лет восемьдесят назад.
– Только вот он не умеет пользоваться мессенджерами, – напоминаю я. – Так что вряд ли у них сложится.