Чудеса арабского халифата: читать начало книги онлайн

«Сообщает Хишам ибн Мухаммад (ал-Кал-би). <...> В другом городе был бассейн. Если царь желал собрать к себе на трапезу [людей], любимец его приходил с нравившимся ему напитком и выливал его в тот бассейн; все это смешивалось. Затем вставали виночерпии, брали сосуд, и кто вливал в его сосуд что-либо... [каждый из них пил свой принесенный из дому напиток]» (Ибн Хордадбех. § 81).

У Ибн ал-Факиха инициатором расспроса о диковинках страны является халиф Умар ибн ал-Хаттаб (634–644). Рассказ о пире повторяется без изменений, что указывает на общий исходный текст. «Во втором городе есть большой бассейн, и когда царь собирает людей для трапезы, каждый из присутствующих приносит из своего дома напитки, которые радуют его, и выливает их в этот бассейн, и, когда они усаживаются за питье, каждый пьет свой напиток, который он принес из своего дома» (Ибн ал-Факих, с. 57).

В позднем персидском сборнике из сюжета исчезло упоминание о царском статусе пира и разнообразии напитков. Рассказ о диковинках, как уже не раз отмечалось, сжат до предела. «Вавилон, говорят, выстроили волшебники. Там было много удивительного. Например, был выстроен хауз. Когда они [собирались] пить вино, то каждый приносил свое вино и выливал в тот водоем. Вина никогда не смешивались между собой, и каждый пил свое» (Чудеса мира. 120). Если в нашем распоряжении была бы только эта версия, то она ни при каких условиях не подлежала бы расшифровке. Впрочем, и вариант ал-Калби не дает шансов на разгадку.

Напитки, смешанные в бассейне, в силу какой-то неясной причины оказываются несмешанными. Перед нами диковинка, парадокс, нечто невозможное, подчиненное неведомым законам. Предположим, что чаша, где вина не смешиваются, из мира богов перенесена в земную реальность. Здесь «смешанное» означает «раздельное». Процесса нет. Так, например, О. М. Фрейденберг объясняла суть дня Сатурналий или дня Нового года: моментов слитности и раздельности как чего-то обособленного нет, и даже смена и неизменность сосуществуют. «Сатурналии, этот праздник, полный движения и живости, иллюстрирует тот же простой образ неподвижно сменяющейся жизни. Я уже сказала, что «год» есть вечно светящее небо, вечно рождающая земля; но светить и рождать — то же, что жить и умирать, и множество небес, множество земель (столько же, сколько и людей, зверей, злаков, вещей) то и дело меняется, умирает, оживает. Лиц нет, есть маска»^{93}.

В контексте царского пира это удивительное обстоятельство вытесняет две несуразности: на царский пир со своим вином никто не ходит; и второе, зачем напитки смешивают, если в итоге каждый пьет то, что принес.

Полагаю, что в исходном сюжете пиршество проходило во дворце византийского императора.

В нашем распоряжении есть три текста: греческий, арабский и персидский, где говорится о царском пире в Константинополе, что дает возможность сравнить реальный сценарий праздника с его выдуманной копией. В первом случае видим чашу с вином, смешанным с медом, а во втором — из резервуара, скрытого от глаз, наполняются чаны разными жидкостями. Между двумя картинами и проходит путь превращения водяного автомата в талисман, путь от механики к магии. Но ни в одном из трех рассказов нет парадоксальной диковинки, когда напитки, слитые в водоем, остаются несмешанными. Все эти свидетельства лишь подводят к барьеру, за которым творится нечто не разгадываемое. Исторический или литературный анализ бесполезны перед лицом мгновенного (квантового) перехода пиршественной сцены в диковинку.

В правление императора Феофила (829–842) был построен зал для праздничных представлений, где всех желающих угощали вином из царской чаши.

«Этот император строит во Дворце Триконх, так называемую Сигму и трибуны, где стоят димы, установив и фиал, где происходит так называемый саксимодексим, когда кони обеих партий проходят в золотых попонах» (Хроника Симеона. 130. 36). Триконх — это большой зал. Сигма — полукруглая галерея, напоминающая в плане букву «С» (сигму). Продолжатель Феофана пишет: «Выход из Триконха ведет в так называемую Сигму, получившую наименование по сходству с соответствующей буквой. Цветущей красотой стен он подобен Триконху: оба они выложены разноцветным мрамором. Крыша у Сигмы крепкая и роскошная, поскольку водружена на пятнадцать колонн докиминского камня. <...> Перед колоннадой Сигмы находится открытый двор, в середине которого стоит медная чаша, края которой покрыты серебром. Она имеет золотую шишку и называется Мистической чашей Триконха, получив такое наименование от сооруженного вблизи Мистирия и здания с тремя конхами. Невдалеке от нее находятся ступени из белого приконисского камня, посреди которых стоит мраморная арка, поддерживаемая двумя тончайшими колоннами. В широкой части Сигмы стоят два льва с разинутыми пастями. Они испускают водяные струи и наполняют влагой все ее пространство, доставляя великую усладу. Во время приемов чаша бывала наполнена фисташками, миндалем и орехами, смешанное с медом вино вытекало из шишки, отведать его мог каждый желающий из присутствовавших, включая всех музыкантов, а также тех, кто стройно пел под музыку. Димы, горожане вместе с воинами из пригородных отрядов, стоя на ступенях, составляли царскую свиту. <...> А над всеми возвышался василевс; исполненный всякой радости, он восседал на золотом, усеянном драгоценными камнями троне, и поднимался с него не прежде, чем приписывают это уставные и царские книги, и не раньше, чем насладится зрелищем прыжков и танцами горожан»{94}.

Итак, в царском дворце имеется открытый двор с большой медной чашей, наполненной вином, смешанным с медом. Во время праздничных приемов (царского пира) всех приглашенных угощали этим напитком. Так выглядела ситуация до того, как она превратилась в диковинку.

В описании достопримечательностей Константинополя в географическом сочинении Закарийи ал-Казвини внимание сосредоточено на воображаемой конструкции: двенадцать колонн с изваяниями соединены с тайным резервуаром по принципу сообщающихся сосудов. Утверждается, что в главный церковный праздник из изваяний льются разные напитки. Возможно, это и есть искомый водоем, где их смешивают.

«Кустантинийа. Резиденция царя ар-Рума. Между ней и страной мусульман — Соленое море. Город построил Кустантин сын Севируса, властителя Румийи во времена Шабура Зу-л-актафа, а между ними велись войны. Место для города было определено мудрецами, и такого города никогда не было раньше и никогда после него не будет.

О величии и красоте его ходит много легенд. Город выглядел так, как здесь изображено. Но сейчас от этого вида почти ничего не осталось, хотя город огромен. В нем находится дворец царя, окруженный стенами, протяженность которых — фарсах по кругу. Во дворце триста железных ворот, а внутри его — царская церковь с золотым куполом. В церкви десять дверей — шесть из золота и четыре из серебра. Место, на котором стоит царь, размером четыре на четыре локтя, и оно инкрустировано жемчугом и яхонтом. Место, где стоит священник, размером шесть на шесть пядей и сделано из цельного куска химйаритского ладана. Все стены церкви покрыты золотом и серебром. Перед нею двенадцать колонн высотою в четыре локтя, и на каждой из них изваяние в виде человека, царя, лошади, льва, павлина, слона или верблюда. Рядом с ними есть резервуар. Если пустить в него воду, то наполнится он до самых изваяний на вершине колонн. Когда наступает Вербное Воскресенье, а это их праздник, то из резервуара наполняют по отдельности чаны маслом, вином, медом, розовой водой, уксусом, смешанным с гвоздикой и мускусом, а также отдельный чан с чистой водой. Резервуар снаружи закрыт, так что его никто не видит. И вот из уст этих изваяний начинает литься вода, сладкие и прочие напитки. Тогда причащается царь, его свита и все, кто вышел вместе с ним на праздник»^{95}.

Следует уточнить, что скульптуры украшали не соборную площадь Константинополя, а ипподром. Медные фигуры считались талисманами, поскольку могли двигаться. По свидетельству крестоносца Робера де Клари, «вдоль этой площади была стена, которая имела с добрых 15 стоп в высоту и 10 — в ширину; и сверху на этой стене были фигуры и мужчин, и женщин, и коней, и быков, и верблюдов, и медведей, и львов, и множества других животных, отлитых из меди. И все они были так хорошо сделаны и так натурально изваяны, что ни в языческих странах, ни в христианском мире не сыскать столь искусного мастера, который смог бы так представить и так хорошо отлить фигуры, как были отлиты эти. Некогда они обычно двигались силою волшебства, как бы играючи, но теперь уже больше они не играют»^{96}.

В персидской версии рассказа о том, каким способом наполняются водой или вином мраморные чаши в царском соборе в Константинополе, говорится о талисмане, который приводит в действие сложное техническое устройство. Колонны с изваяниями перенесены в церковь. Вино льется из их ртов в небольшие мраморные водоемы, откуда все царские люди получают чашу вина.

«Говорят, у кесаря Рума есть церковь, в ней десять покрытых позолотой дверей, усыпанных красными рубинами. В церкви есть ложа, где сидит властитель Рума. Ее размер — сорок локтей на сорок локтей, сделана она из мрамора и украшена жемчугом и рубинами. Нижняя часть стены невидима. Есть также место для проповедей епископа, который является наставником того народа. Там он молится. Из древесины алоэ сделан престол в шесть локтей [ширины]. К нему прибит золотой крест, усыпанный жемчугом. Когда в храм прибывает государь, епископ на тех подмостках [начинает] вести общую молитву. Весь пол собора устлан золотыми и серебряными плитами. В четырех местах собора — просторные залы. Площадь каждого зала — двести на двести шагов.

Посередине каждого зала установлена колонна из мрамора. На их капители из золота сделаны фигуры животных: льва, коровы, слона и птицы, — так, словно они живые. По ту сторону купольного здания на расстоянии двухсот шагов выстроен пруд. С помощью талисмана вся вода, которую наливают в пруд, поднимается по колоннам вверх и выливается изо ртов фигур наружу и стекает вниз. В день праздника водоем наполняют вином и бросают в него несколько харваров лаванды, измельченной корицы и гвоздики. Сверху водоем накрывают. Когда государь войдет в церковь и бросит взгляд на изваяния, из их рта начинает литься вино. Под каждой колонной сделан небольшой водоем из мрамора, дабы вино стекало туда. Все, кто бывает на службе у государя, идут в церковь, и им дают чашу вина» (Чудеса мира. 107).

Действие водяных автоматов подчинялось правилам механики. Для непосвященных же в суть этого искусства вода или вино льются благодаря талисману. Талисман управляет потоками напитков; об их смешении нет речи. На здравый взгляд, вообще нет необходимости в смешении жидкостей. «Вавилонская» диковинка же бросает вызов природным законам. На царском пиру царит магия: вопреки естеству напитки, вылитые в бассейн, не смешиваются. Невообразимая диковинка отменяет талисман за ненадобностью. Их конфликт обусловлен расхождением «механического» и магического мышления.

Око демонов

В список семи вавилонских диковинок входит зеркало, с помощью которого близкие люди могли узнать, здоров или болен их родственник, находящийся неизвестно где. Они могли увидеть его, просто взглянув в зеркало. Все выглядит так, словно зеркало «читает» мысли вопрошающих. Зеркало предстает узкоспециализированным магическим предметом. В рассказе отсутствуют подробности гадания, что указывает на утрату ритуальных смыслов.

В изложении Ибн ал-Факиха ал-Хамадани предсказание не требовало особых ухищрений: «В Вавилоне семь городов, и в каждом городе имеется какое-нибудь диво удивительное, какого нет в других [городах]. <...> В четвертом городе есть стальное зеркало, если человек находится вдалеке от членов своей семьи, и они хотят узнать о его здоровье, они приходят к этому зеркалу, смотрят в него и видят положение, в котором он [находится]» (Ибн ал-Факих, с. 57–58).

В персидской космографии этот рассказ изложен предельно кратко: «Вавилон, говорят, выстроили волшебники. Там было много удивительного. <...> Кроме того, [там] было изготовлено железное зеркало. В зеркале отражалось состояние пропавшего» (Чудеса мира. 120). Перед нами настоящая диковинка — окаменевший осколок некогда живой картины. Наша задача — восстановить ее.

Представления о магической силе зеркал связаны с их особенностью отражать и тем самым удваивать реальность. При этом отображаемый мир воспринимался как особый мир. С помощью зеркала можно было проявить будущее. Поскольку, в нашем случае, гадание ограничено одним вопросом, область поисков сужается до конкретной процедуры. Вот один из примеров античного гадания о том, выздоровеет больной или нет. Описание обряда показывает, что первична вода, а зеркало — вторично; оно всего лишь дублирует отражающую поверхность воды. Не зеркало названо правдивым, а храмовая вода.

По свидетельству Павсания, перед святилищем Деметры в Патрах имелся водный источник. «Со стороны храма его отделяет целая стена из наваленных камней, спуск к нему сделан с внешней стороны. Тут практикуется верный способ гадания не по всем вопросам, а только по вопросам здоровья. Сюда спускают зеркало, привязав его на тонкую веревку, и, опуская его прямо, стараются не погружать его глубоко в источник, но так, чтобы вода только касалась ободка зеркала. Затем, помолившись богине и совершив воскурение фимиамом, смотрят в зеркало. И оно показывает им болящего живым или мертвым, — настолько правдива эта вода» (Павсаний. VII. 21. 12). Любопытно, что при раскопках в святилище Деметры в Нимфее (Крым) найдены три зеркала{97}.

Гадание в святилище Деметры по структуре сходно с гаданием в одном из мифических городов Вавилона. В обоих случаях вопрошают о состоянии больного, и зеркало показывает его живым или мертвым. Совпадение сюжетной линии указывает на то, что арабская диковинка восходит к описанию греческого обряда. Есть основания привлечь для сравнения и другие материалы.

В «Соннике» Артемидора объясняется, что означает смотреться в зеркало во сне: «Увидеть себя осунувшимся или подурневшим никому не благо, ибо оно означает болезни и уныние, так же, как видеть свое отражение в воде предрекает смерть сновидцу или кому-нибудь из его ближайших родственников» (Артемидор Далдианский. Сонник. II. 7){98}.

С помощью зеркала смотрели в иной мир. Когда архиепископ Исидор Севильский (ок. 630) пишет о тех, кто гадает по воде, он излагает античные материалы: «Гидроманты называются так от воды, поскольку гидромантия — это вызов теней демонов путем всматривания в воду, и разглядывание их образов или наваждений, там же [в воде] и внимание их, когда они с кропленьем крови, как утверждают, выведывают нечто у обитателей преисподней. Этот род гадания (divinatio), говорят, занесен из Персии» (Исидор Севильский. VIII. IX. 12–13).

В этой теме есть особое измерение, и связано оно с вавилоно-ассирийскими гаданиями, когда по виду налитого на воду масла гадатели предсказывали будущие события, в том числе и исцеление или смерть больного. Таблица, содержащая свод пророчеств, переведена и проанализирована А. Л. Вассоевичем^{99}. Приведу из нее пять вариантов.

«(3) [Если масло на во]ду я налил и края не достигло оно, но растечется в длину — судьба — боль[ной выздоровеет]. (4) [Если масло] при наливании моем на воду облик крови примет — судьба — больной умрет». «(10) Если масло при наливании моем на воду утонет, дно чаши схватит и наверх не поднимется — больной умрет, войско, ушедшее в поход, не вернется. (11) Если масло при наливании моем на воду утонет, дно чаши схватит и пузырь воздуха выбросит — больной выздоровеет. (12) Если масло утонет, дно чаши схватит и пузырь масляный выбросит — больной умрет».

Комментарий А. Л. Вассоевича о сути предсказаний: «...поверить в то, что существует взаимосвязь между формой или цветом масляного пятна в чаше с водой и исцелением или смертью больного, чрезвычайно трудно. Тем большего восхищения заслуживает проницательность Карла Густава Юнга, кстати сказать, не один год отдавшего изучению китайской книги «И Цзин», когда он вдруг понял, что объективная основа древних гаданий — это соотнесенность всех происходящих в мире процессов с данным моментом времени, т. е. «то, что рождено или создано в данный момент времени, обладает качеством этого момента времени»^{100}. Большинство древних пророчеств строилось не на выявлении причинно-следственных связей, а на принципе соотносительной одновременности. В конечном счете все определяет индивидуальная ориентация на предсказуемость или непредсказуемость событий.