— Григорий Андреевич, — тихо говорю я, — вы вообще всегда такой?
Он поднимает на меня взгляд.
— Какой?
— Такой… надёжный.
Он на секунду замирает. А потом отвечает совсем негромко:
— Не для всех.
Аришка устраивается в новом кресле, важная и довольная.
— Мне удобно, — заявляет она. — Очень красиво.
— Значит, едем, — говорит Григорий Андреевич.
Мы садимся в машину. Аришка через пять минут начинает зевать, потом прижимает к себе свой рюкзачок и засыпает. Я оборачиваюсь к ней снова и снова, будто не могу наглядеться. Будто до сих пор боюсь, что это только сон и сейчас всё исчезнет.
— Она уснула? — спрашивает он.
— Похоже, что да.
Некоторое время мы едем молча. За окном тянутся огни вечернего города, а в машине так тепло, что моя тревога начинает отпускать меня. Совсем немного. Но после всех часов ужаса это уже похоже на чудо.
— Куда мы едем? — наконец спрашиваю я, когда понимаю, что дорога не ведёт к моему дому.
— Ко мне.
Я резко поворачиваюсь к нему.
— Что?
— Ты и Аришка останетесь у меня.
— Нет, это невозможно.
— Возможно.
— Григорий Андреевич, я не могу просто так приехать к вам домой с ребёнком. Это неправильно. Это неудобно…
— А удобно возвращаться туда, где вас могут снова достать? — спокойно спрашивает он. — А у меня охрана, закрытый двор и камеры.
Я отвожу взгляд.
— Вы не обязаны этого делать.
— Я знаю.
— Тогда зачем?
Он молчит несколько секунд, крепче сжимая руль. Потом отвечает:
— Потому что я не хочу отпускать тебя туда, где не смогу защитить.
У меня перехватывает дыхание. Просто от того, как он это говорит. Без пафоса. Без красивых интонаций. Так, словно это давно решённая для него задача.
— Григорий Андреевич…