Я закрываю глаза на секунду, потому что если не сделаю этого, то сорвусь в крик сразу.
— Антон, не играй со мной. Скажи, где Аришка.
— Со мной она, — отвечает он. — Жива, здорова, накормлена. Представляешь? Ничего не произошло.
У меня из груди вырывается резкий вдох.
— Дай мне ее.
— Зачем?
— Что значит, зачем? Я хочу услышать дочь!
— А я хочу, чтобы ты научилась разговаривать нормально, — говорит он уже жестче. — Без истерик, без командного тона и без этого твоего вечного шантажа.
Я чувствую, как машина набирает скорость. Григорий Андреевич молчит, но я вижу боковым зрением, как у него каменеет лицо.
— Антон, — говорю я, стараясь не сорваться, — пожалуйста. Просто дай мне поговорить с Аришкой.
Он молчит несколько секунд. Я слышу на фоне какой-то шум — телевизор, посуда, глухой детский смех или мне уже мерещится.
А потом доносится ее голос:
— Мамочка?
Мне резко становится легче.
— Аришка! Солнышко мое! Ты как? Ты где? С тобой все хорошо?
— Хорошо, — говорит она немного растерянно. — Мы с папой. Он купил сок. А ты скоро приедешь?
Я зажмуриваюсь, и слезы тут же обжигают веки.
— Да, зайка. Да, я приеду. Ты слышишь меня?
— Да, — говорит она тихо. — Только папа сказал, что ты занята.
Я не успеваю ответить. Антон снова забирает трубку.
— Убедилась? Все в порядке.
— Где вы? — повторяю я. — Сейчас же скажи адрес.
— Зачем?
На этот раз я не выдерживаю:
— Потому что ты не имел права так делать! Потому что ребенок не вещь, которую можно украсть назло мне! Потому что я чуть с ума не сошла!
— Не преувеличивай, — холодно говорит он. — Я никого не крал. Я забрал свою дочь. Законно. И, между прочим, если бы ты не устраивала цирк в садике и не таскалась за чужими мужиками, этого разговора вообще бы не было.
У меня темнеет в глазах.
— Не смей.
— А что — не смей? — его голос становится ядовитым. — Думаешь, я не вижу, как ты устроилась? Захомутала генерального директора, бывшего боксера, кошелек на ножках. Очень удобно, Тоня. Пока дочь в садике, ты строишь из себя несчастную жертву, а сама уже нашла, к кому пристроиться.
— Замолчи.