Мне нужно уходить. Ехать в больницу, провести лечение, попросить денег у санитарок, как нищенка, а потом — бежать. Куда глаза глядят.
Сол может ждать меня там. Конечно, может.
Поэтому, попрошу кого-нибудь из прохожих зайти внутрь и передать куратору малыша выйти на улицу. Договорюсь о новом месте, но сделаю свою работу — малыш может навсегда лишиться слуха, если откладывать.
Медленно выдыхаю. Сжимаю пальцы. Беру себя в руки.
— Со мной всё в порядке, — произношу ровно. — Я — целитель. У меня сегодня пациент. Я уже опаздываю.
Он сжимает подлокотники кресла так, что костяшки пальцев белеют.
— Ты — целитель, — хрипло говорит он.
По его щеке проходит судорога — короткая, злая, будто от одного этого слова его перекашивает изнутри.
Меня это цепляет.
Но я не буду препираться. Не сейчас.
— Меня ждут.
— Стой. — Он подкатывает коляску, мгновенно сокращая расстояние — как бросок зверя.
Словно испугался, что уйду.
Слишком большое усилие для человека в его состоянии.
Слишком опасное для него.
— Я тебя отвезу, — говорит он. Голос твёрдый, тяжёлый. — Тебе нельзя ехать одной. Твой муж будет тебя ждать. А я обещал тебя защитить.
Это не просьба. Он принял решение.
— Подожди минуту, — бросает он и разворачивается к шкафу.
Тянется, хватает сорочку, надевает её почти рывком — плечи напрягаются, под кожей ходят жёсткие линии мышц.
На мгновение его перекашивает — едва заметно.
Но он не останавливается.
Как будто боли нет.
Как будто тело — просто инструмент, который он заставляет работать.
А у меня перед глазами — как он час назад бился в лихорадке.
Как его трясло. Как я держала его, боясь, что он перестанет дышать.
— Тебе нельзя! — вырывается у меня. — Ты должен вернуться в постель, а не разъезжать по городу.
— Одну не отпущу.
Он даже не смотрит на меня. Спокойно застёгивает манжеты — точно, выверенно, как в армии.
И только потом поднимает взгляд.
Тёмный, непоколебимый.