На данный момент в обойме автора несколько рассказов и одна повесть. Появились первые публикации: электронные – «Чтиво» (СПб.), альманах «Эдита»; бумажные – журналы «Подвиг», «Инвожо», «Уральский следопыт», «Все загадки мира» («Ступени»), «Смена», «Нижний Новгород», «Знание – сила», альманахи издательства «Перископ-Волга».
Осколок
(рассказ)
Ночь тяжёлым густым мазком художника ложилась на полотно города. Всего несколько минут – и серые вечерние тени растворились в этой кромешной темноте, только на парадных улицах и площадях неоновые вывески и ослепительная декабрьская иллюминация бросали вызов неизбежному её приходу. Там бурлила кипучая предновогодняя деятельность: сияли витрины работающих допоздна магазинов; зазывалы в причудливых одеяниях норовили, невзирая на статус и возраст прогуливающихся, завлечь их в свои увеселительные заведения; у бесконечных баров и рестораций, эпатирующих своими названиями, толклись вышедшие на перекур. Вдоль проспекта стремительно неслась человеческая толпа, разделённая на две части направлением своего движения. Бывало, люди не могли разминуться, врезались друг в друга – чаще это заканчивалось грубыми, но всё же взаимными извинениями. Но стоило отойти в сторону буквально на сто метров, как ты оказывался в другом мире. Здесь реклама светилась не так ярко, заманчивых мест было совсем немного, а редкие прохожие, искренне недоумевая, что они здесь забыли, старались быстрее проскочить туда, куда их так влекло праздничное настроение. Здесь ночь вступала в свои права гораздо раньше.
По заснеженной улице большого северного города, с трудом переставляя ноги, медленно брёл старик. Количество и своеобразие надетых им вещей могло поразить неискушённого наблюдателя. Для сохранения тепла ему приходилось жертвовать скоростью движения и укутываться во всё, что удалось раздобыть к сезону холодов. Зима выдалась с обильными снегопадами – снег был везде! Он падал на его старую кроличью шапку, отчего она разбухала от влаги и совсем не грела, на рукава куртки – их приходилось постоянно отряхивать. Снег налипал на обувь, превращая каждый шаг в маленький подвиг. Улицы, по которым передвигался старик, были плохо почищены, на них зачастую оставалась только узенькая тропинка, и ему требовалось держаться с краю, чтобы случайно не помешать прохожим – любой из них мог легко отпихнуть его прямо в сугроб. На центральных улицах, наоборот, тротуары убирались тщательно, но и свидание с полицией было гарантировано. Почему он так боялся полиции, старик и сам точно не знал. За время своих скитаний он не попадал к ним ни разу, но что-то, навеянное рассказами его соратников, не имевших, как и он, крыши над головой, подсказывало избегать таких встреч. Полицейские же относились к бездомным равнодушно, и если тех не заносило в центр города, то просто не обращали на них внимания: не лезешь туристам и уважаемым гражданам под ноги, не занимаешься попрошайничеством – бродяжничай сколько хочешь, пока сам не подохнешь.
Осенью, с наступлением первых заморозков, основное правило: «Двигайся, чтобы жить» – теряло свою актуальность. Тут уже одного движения становилось мало – необходимо было найти место, где можно переждать холода, изредка выбираясь на поиски еды. Приходилось искать открытые подвалы, караулить у подъезда, да не нарваться при этом на агрессию со стороны жильцов. По счастью, те брезговали прикасаться к бездомным, поэтому, делая ставку на своё социальное превосходство, использовали ненормативную лексику и оскорбления, чтобы выгнать их обратно. Зимой самой большой удачей считалась ремонтируемая теплотрасса: там можно было, дождавшись ухода рабочих, согреться и переночевать.
Но так везло крайне редко. Некоторые из них, доведённые холодом до тупого, животного отчаяния, бездумно, абсолютно механически заходили в магазины или торговые центры. Никакой существенной выгоды такой поступок не приносил – даже при наличии денег на покупку какой-то мелочи их сразу выставляли на улицу. Продержаться в таком месте пять минут, подышать тёплым воздухом – уже победа. Он вспоминал, как, первый раз услышав в свой адрес: «Куда ты завалился, бомжара вшивый? От тебя всё сейчас провоняет, выметайся, а то охрану вызову!», – вышел из магазина и, не совладав с эмоциями, расплакался прямо на ступеньках. Резануло слух «выметайся» – так выметают мусор, и получается, в их глазах мусором был он.
Потом он, правда, привык, что вызывает у людей только чувство гадливости и отвращения. Свыкся с тем, что к таким, как он, ни жалости, ни сочувствия нет. Те же случаи, когда он всё-таки сталкивался с человеческим участием, остались в его памяти навсегда – он помнил всех, кто когда-то и чем-то ему помог. Пусть даже самой малостью, пусть чем-то для них несущественным, но для него это была настоящая помощь, пришедшаяся очень кстати. Девушка в плаще и летних, не по погоде, туфельках – по всему виду студентка. Он надолго запомнил её худенькие руки, хрупкие плечи и непропорциональную им огромную сумку. Она покупала в ларьке хот-дог и, заметив его жадный взгляд, которым он сопровождал процесс приготовления: как продавец укладывает сосиску на гриль, наливает соус, посыпает всё это жареным луком, – не задумываясь протянула ему и сам волшебно пахнущий горячий свёрток, и сдачу. Он, стоявший с полным ртом слюны, промычал что-то несуразное в благодарность, она же, грустно улыбнувшись, убежала в сторону подъехавшего трамвая.
Как-то вечером, проведя весь день на ногах, но толком так и не согревшись из-за сырой, промозглой погоды, он увидел подъезжающий автобус, набрался смелости и, вдохнув поглубже, словно ухнул с разбега в реку, быстро вошёл в заднюю дверь. Час пик уже миновал – автобус был почти пустой. Он видел, что кондуктор направился в его сторону, и единственная мысль, крутившаяся в тот момент у него в голове, была о том, чтобы расстояние до следующей остановки оказалось как можно больше. В том, что его высадят, он не сомневался. Но случилось чудо, он иначе тогда это и не воспринял: кондуктор молча на него посмотрел, а потом, не спрашивая за проезд, вернулся на своё место у водительской кабины. Он проехал в тот раз до самой конечной, люди больше не заходили, и в конце маршрута они ехали вдвоём с кондуктором. Старику очень хотелось сказать ему спасибо… но он так и не отважился. За полчаса он согрелся больше, чем за целый день хождений по городу. Воспрянув духом, он решился это повторить. Попытка закончилась полным провалом: кондукторша, толстая, двигающаяся по салону, словно танк, дама, едва заметив, как он заходит в автобус, развопилась так, что он кубарем выкатился назад на остановку. Под привычный уже для него аккомпанемент: «Куда ты лезешь? Дышать невозможно! Я тебя в полицию сдам!»
Но больше полиции он боялся молодых, уверенных в своих безнаказанности и силе, не знакомых с милосердием подростков. В среде бездомных это было самым страшным испытанием: вдруг столкнуться со стайкой таких волчат, не имеющих моральных ограничений и переполненных не знающей на кого выплеснуться агрессией. Ходили слухи, что они специально выходят на охоту: выискивают бомжей и забавы ради, для звериного куража до смерти их избивают. Однажды это закончилось для него знакомством с их ногами в грубых армейских ботинках. Целую неделю он провалялся влёжку: больно было даже пошевелиться, не то что идти куда-то. Благо случилось это летом; на месяц-два позже – скорее всего, он бы не выкарабкался, замёрз. И понял он впервые так отчётливо, как мало ему нужно, чтобы потерять жизнь. Как она хрупка и невесома. Что всего пары хлёстких ударов от довольного собой и своей властью молодчика ему хватит за глаза.
Ещё одним страхом в жизни бездомных были дикие собаки, наводнившие пригороды и промышленные районы. Стычки с ними чаще всего происходили возле мусорных контейнеров, куда бродяги собирались в надежде чем-нибудь поживиться, но и собаки крутились здесь с той же целью. Бывало, приходилось буквально прыгать в бак с отходами, укрываясь там с головой, – только так можно было спастись от набежавшей своры. Если же кто-то из них отправлялся к продуктовым складам, то встреча такая становилась неизбежной. И хлебное место запросто могло стать смертельным. По слухам, одного их товарища, молодого ещё паренька, пропавшего пару лет назад, заела дикая собачья стая. Но контейнеры, куда выбрасывалась просроченная еда, были настолько желанной целью, что иногда бездомные собирались в группу, вооружались кто чем мог: палками, камнями, ржавыми железками – и устраивали набег за добычей. Вот так – страшась быть загрызенным насмерть, с гноящейся и не заживающей от укуса раной, но зато с пакетом еды в руках. И пусть еда эта далеко не свежая, уже с запашком, но это даёт тебе возможность продержаться ещё какое-то время. Не помереть с голода! Таскаешься везде с этим пакетом, достаёшь из него понемногу, а припрятать где-либо боишься: слишком дорогой ценой он тебе достался.
Только для него походы в промзону остались теперь в прошлом: здоровье и физическое состояние уже не позволяли идти на такой риск. Годы, проведённые на улице, давали о себе знать – он и на ногах-то не всегда твёрдо стоял: от постоянного холода и сырости суставы ныли, пальцы, скрюченные артритом, слушались плохо, а глаза слезились и часто не видели дальше вытянутой руки. Летом самочувствие было ещё куда ни шло, а вот с приходом осени его начинал мучить сухой непрекращающийся кашель. Он выворачивал лёгкие наизнанку, в попытке откашляться надрывался до ломоты в теле, до резкой боли в груди. Кашлял так, что темнело в глазах, колотила дрожь, а сердце было готово выскочить наружу. Ему не хватало воздуха, руки и ноги покрывались испариной, и подступала такая слабость, что казалось: вот и всё. Внутренне он уже смирился с тем, что когда-нибудь во время приступа у него или не выдержит сердце или он задохнётся. И такой исход представлялся ему даже подходящим – по крайней мере, без лишних мучений.
Город продолжал шуметь и развлекаться, все куда-то торопились и никуда не успевали. В торговые центры – за подарками для близких и продуктами к праздничному столу; в рестораны и бары – сбросить наконец-то напряжение, накопленное в течение года; в кинотеатры – отвлечься от серой действительности, погрузиться в иллюзорный мир, произведённый киноиндустрией; в заведения совсем уж сомнительного характера – разбавить свою опостылевшую, изрядно надоевшую домашнюю жизнь. Людей подгонял страх – страх не получить от жизни сполна, страх провести праздники не как все, страх ударить в грязь лицом перед знакомыми и родственниками. Ведь ничто так не подстёгивает человеческое тщеславие, как желание быть «не хуже других».
Старик, усердно обходя весь этот гам, вышел на тихий, в отдалении от центра, засыпанный снегом бульвар. Здесь по всему променаду были расположены уютные скамеечки с высокими спинками и глубокими сиденьями. Многочисленные деревья стояли сейчас полностью обнажённые, пугая своей чернотой. Летом бульвар был востребован: люди неспешно прохаживались; сидя на скамейках, пили кофе; мамаши выгуливали своих чад, а собачники – четвероногих друзей; служащие окрестных учреждений выходили в обеденный перерыв перекусить на свежем воздухе. Но зимой, особенно по вечерам, здесь было безлюдно и таинственно: свет фонарей, не проникая в укромные уголки, освещал лишь небольшие участки, а окружающие предметы приобретали самые причудливые формы и отбрасывали фантастические тени. Создавалось впечатление некой потусторонности. Изредка тишину нарушали еле слышные, проезжающие где-то совсем далеко машины.
Сегодня у его похода была конкретная точка назначения – пункт ночлега на Майской улице. Там можно было получить горячий ужин и остаться на ночь, потом он закрывался до следующего вечера. Такие центры появлялись в городе каждую зиму, но почти всегда – в новых местах. Как он слышал от волонтёров, работающих здесь, не хватало финансирования, да и горожане активно противились соседству с подобными заведениями. Вот туда он и направлялся, предвкушая еду и тепло, а также встречу с кем-то из старых знакомых, в том числе среди волонтёров, что было особенно приятно. Волонтёры менялись редко: людей, желающих тратить своё время на помощь бездомным, дышать их запахами, убирать за ними, было наперечёт. Многих из них он помнил не только по именам, но и по чертам характера. Одни, ограничиваясь выполнением обязанностей, были не слишком общительны, другие, наоборот, охотно разговаривали с приходящими, интересовались их здоровьем, проблемами, иногда делились и своими новостями. Одни, занимаясь волонтёрством, считали, что выполняют некую миссию, помогая нуждающимся, другие убивали пустоту, образовавшуюся в их жизни. Но подавляющим большинством волонтёров являлись студенты: общественная деятельность дополняла достижения в учёбе.
Старик очень любил, когда на дежурстве была молодёжь, он подсознательно тянулся к ним, ему нравились их непосредственность и оптимизм, неуёмное желание привнести в мир что-то хорошее. Глядя на них, он снова видел себя молодым, как когда-то, много лет назад. Когда он был сильным и здоровым, верил в добро и справедливость. Когда жизнь, открывающаяся впереди, казалась светлой и не расставила ещё свои капканы и ловушки.
Оказавшись на бульваре, он прикинул оставшееся расстояние и решил передохнуть. Быстрым шагом до его цели оставалось минут двадцать ходу, но ноги заплетались и уже не могли поддерживать взятый темп. Он доковылял до ближайшей, куда не падал свет фонаря, скамейки и, смахнув с неё снег, постарался устроиться с наибольшим удобством. Едва он сел, как сразу почувствовал неимоверную усталость, тело отзывалось болью на любое движение, а руки и ноги онемели, как будто по ним проехал каток. Ему немедленно захотелось прилечь, расслабить уставшее тело – стало ясно, что сидя отдохнуть не получится, а вот вытянуться в полный рост будет самое то. «Полежу минут десять», – он мог не опасаться, что кто-то его прогонит: бульвар был по-прежнему пуст. Скамейка идеально подходила для принятия горизонтального положения: достаточно длинная, чтобы не торчали ноги, и с просторным углублением между сиденьем и спинкой, куда он с удовольствием и поместился.
Лёжа на спине, он наблюдал, как огромные пушистые снежинки летят из зияющей пустоты тёмного зимнего неба. Периодически они приземлялись ему прямо на лицо, и тогда он, ленясь пошевелить рукой, дул на него со всей силой. Так прошло какое-то время, часов у него не было, но он понимал, что те десять минут, выделенных им самому себе на «полежать», истекли, и решил было уже вставать, как вдруг услышал поскрипывание снега. Кто-то шёл по пустынному бульвару, через мгновение шаги затихли у соседней скамейки, обращённой в противоположную сторону. Он хотел подняться, обнаружить своё присутствие, но что-то сковало его члены так, что он даже не дёрнулся. «Может, кто-то из собачников вывел свою… дела сделать», – но собаки-то слышно не было.
– Давай здесь присядем, тут вроде потемнее, никто не увидит, да и само место зимой глухое! – Он понял, что гостей было двое, и почему-то ещё крепче сжался, словно стараясь слиться со скамейкой.
– Да, место ты выбрал самое что ни на есть конспиративное, захочешь – никого не встретишь при всём желании! – усмехнулся второй.
– Ничего, вернее будет, дополнительная осторожность не повредит. – Первый явно не был настроен на легкомысленный тон. Потом послышался звук сметаемого снега, и они сели, но не так, как сели бы отдыхающие, вольготно откинувшись назад, а аккуратно пристроившись с краю.
– Вот фотография клиента, снимок сделан вчера. Узнаешь его сразу. Он мужик представительный, да и одевается всегда как английский лорд: трость, пальто, не удивлюсь, если под пальто смокинг. В общем, не перепутаешь. Здесь он выходит из офиса и садится в машину. Охранники всегда идут один спереди, другой – сзади, «шкафы» ещё те, закрывают его целиком, но когда открывают дверь, то на несколько секунд появляется обзор. Это тот момент, который ты не должен упустить.
– Ясно, не учи учёного. Не первый и не последний, надеюсь! – Принимавший заказ был человек с юмором. Юмор у него, правда, был мрачноватый. – Я так понял, времени на выполнение в обрез?
– В этот раз – да. Срок поджимает, через три дня он вылетает за границу, нужно успеть. Полететь он не должен! – Заказчик был по-деловому сух.
– Ок, завтра осмотрюсь, но позицию для выстрела лучше чердака или крыши напротив всё равно не придумать. Во сколько он выходит и откуда, что за место?
Старик, понимая, что стал невольным свидетелем разговора наёмника с заказчиком, лежал мертвее мёртвого, покрываясь холодным липким потом и почти перестав дышать: «Только бы не закашляться, ведь убьют и не поморщатся даже…»
– Офис на Лодейном, 49, это самый центр. В шесть он всегда выходит, как по расписанию, с парадного входа. Машину подают минут за пять, не раньше. Утром он там с восьми часов, но целиться сложно: один охранник встречает у дверей, а другой одновременно с ним вылезает из машины и прикрывает сзади. Если будешь работать из дома напротив, то утром времени на выстрел почти нет, поэтому шансы предпочтительней вечером. Кстати, там во дворе какой-то сад, а дальше – проходные дворы. Можно легко уйти. Есть, конечно, ещё загородный дом, но там сигнализация, и весь периметр под контролем, вариант у офиса явно привлекательней.
– Хорошо, разберусь! Аванс? – Теперь уже и голос исполнителя, подытоживающего разговор, стал серьёзным.
– Вот, здесь и за срочность, как договаривались!
На мгновение повисла пауза, затем кто-то из них сказал: «Расходимся в разные стороны!» Опять заскрипел снег, а вскоре на бульваре воцарилась звенящая тишина.
Вдобавок к прежним ощущениям старика пробирал теперь ещё и сильный озноб: зуб не попадал на зуб, а сердце бухало так, что слышно было, наверно, во всей округе. Но он всё лежал, боясь даже привстать: вдруг они ушли не слишком далеко, вдруг кто-то из них обернётся да увидит, что их подслушивали. Поэтому он решил подождать ещё какое-то время. Закрыть глаза и подождать.