Вериков отмахнулся:
– Ну так что же? Мне коллега обещал привести специалиста по НЛО. Он тебе, говорит, в два счёта выгонит «барабашку».
– И это бы не худо. Вы учёный, вам лучше знать.
– Да что мы знаем?! – нервно заговорил Вериков. – Вот я знаю определённо, что звук является ночью, около двенадцати. Это факт. А что дальше? Почему возникает звук, кто его творит – неизвестно. Первопричина от меня скрыта. Может быть, она и вовсе отсутствует в цепочке причин, доступных нашему пониманию. Жена вот уверена, что звука этого вообще нет, есть только моё воображение, и это для неё – тоже факт. Значит, чтобы существовало истинное, должно быть что-то ещё, за пределами нами видимого и слышимого. Сама по себе истина существовать не может. Значит, истина – предмет веры. Верю я, что звук является в полночь, что он существует эти десять-пятнадцать минут – он и является, и существует. Для тех, кто не верит, его нет. А уж в комнате шумит, на улице где-нибудь или у меня в голове – в принципе безразлично. Ведь и внешний звук тоже слышим мы головой…
Сжимая голову руками, Вериков отвернулся от старичка соседа и стал смотреть в окно.
Вечером приехал сын. Наедине, чтобы жена не внесла в разговор сумятицы, Вадим Яковлевич рассказал ему о своих мучениях, попросил совета. Артур, следователь по уголовным делам, как всегда, чем-то удручённый, непролазно занятый делами, слушал не очень внимательно.
Зато сразу же взял быка за рога:
– От меня что требуется? Могу установить наблюдение с улицы, для начала камерой, инфракрасной, в темноте видит. Телефон ваш на прослушку поставлю. Опрошу свидетелей.
– Каких свидетелей?
– Соседей, дворника, управдома. Кто-то хулиганит, не может же, чтобы никто ничего не видел. Свидетели всегда находятся. Что-то в видиках остаётся…
Вошла Алла Сергеевна:
– Извини, Артур, но не то ты говоришь, совсем не то! У отца, скорее, в голове шумит, возможно, из-за давления. Да разве его заставишь провериться!
– Не знаю, кто из вас прав, – сказал Артур. – Если чьи-то показания не подтверждаются другими свидетельствами или вещественными доказательствами, суд не обязан им верить. Извини, отец, но похоже на депрессивную манию. В самом деле, пора тебе позаботиться о здоровье. Ты нас пугаешь…
– А ты – меня, – сказал Вериков, смеясь. – Я тебе не подследственный, чтобы снимать с меня показания. И вот что… зима прошла, самое время побывать на даче. Мне главное – проверить, увяжется ли звук за мной.
– Идеально! – сказал Артур. – В самом деле, надо тебе сменить домашний режим на дачный. А с привидения возьмём подписку о невыезде. Это у тебя в голове шумит, пап, следи за давлением.
И нежным движением прижал голову отца к своей, будто в самом деле надеялся таким образом услышать тот диковинный шум.
Пришла весна. Вериков почти привык к «посланцу иных миров», как он в шутку называл звуковое привидение. Он, правда, слегка изменил график жизни: спать ложился пораньше, а проснувшись в полночь, пару часов, чтобы успокоиться, работал в гостиной; когда удавалось, досыпал днём. Пришло время навестить после зимы дачу. Вадим Яковлевич ещё и потому торопил поездку, что не терпелось проверить, увяжется ли звук за ним, явится ли там, на природе, у озера, в соседстве садов и полей.
Копание грядок на воздухе, купание в бане или что другое подействовало, но только первую ночь на даче Вериков провёл без просыпа и очнулся лишь на заре под истошные вопли лягушек. «Ну вот, а говорили, в голове шумит, – с удовольствием подумал он. – Нет, всё-таки на свете есть предметы, которых вам не сдать, аспирант Горацио!»
Спустя неделю, воскресным вечером, вернувшись в город, Вадим Яковлевич не стал дожидаться «барабашку» и сразу же улёгся спать. Ближе к полуночи его как будто толкнули в бок. Он открыл глаза. Стояла полная тишина. Вадим Яковлевич замер в ожидании. Посмотрел на часы. Время пришло, но звук не являлся.
Вадим Яковлевич встал, подошёл к окну, побродил по квартире. Он не знал, как быть, что надо делать. К тишине трудно было привыкнуть, она давила пустотой и бесконечностью, будто время кончилось или весь мир перестал существовать.
«Да что это я, – думал Вериков, снова взглядывая на часы, – как будто жду чего-то… как будто волнуюсь… Не барабашку же я жду. Всё, спать! Я дома, я отдохнул, я здоров, никаких побудок, кругом тишина».
Он лёг на кровать, задремал. И тут же вскочил в испуге. Тот же звук! Нет, тихо… не слышно… приснилось.
Встал, начал ходить.
«И что теперь делать? – напряжённо думал Вериков. – Тогда я знал, что отзвучит десять-пятнадцать минут – и утихнет, можно идти спать. А к тишине трудно привыкнуть. Да и что тишина, что она, собственно, такое? На самом деле такого физического явления, как тишина, не существует. Тишина – отрицательное понятие, всего лишь отсутствие звуков, шума. Раздастся малейший скрип – и тишина исчезнет, её не станет. Громкость звука можно измерить. Тишина неизмерима».
Вериков смотрел в окно, на часы, снова кругами ходил по комнате. Остановившись, вслушивался.
«Да, пустота и бесконечность, – думал он. – Будто время кончилось или весь мир перестал существовать. Будто ледяное что-то прикоснулось вдруг к сердцу. Будто гнетёт воспоминание о чём-то мучительном и гадком, что случалось некогда в этой моей комнате, да и сейчас длится, только тайно. А что, если звук тот всё же есть, он здесь, гудит, как прежде, только я его больше не слышу? Не сломалось же что-то тайное в мире, не надорвался же какой-то механизм! Скорее, с собственным моим организмом что-то произошло – и он теперь неспособен слышать, воспринимать, как не слышала жена, как не могли слышать все остальные. Но я-то мог, мог! Я слышал. Каждую ночь. Я имел дивный дар, может быть, единственный. Что же теперь со мной? Или я оглох? Что-то во мне сгорело? Глухота страшнее побудок и бессонницы. Главное – теперь не узнать, являлся ли непознанный ночной гость на самом деле или мне только казалось… Может, не навсегда эта тишина?»
Вериков свалился в кресло и замер с открытыми глазами.
Анатолий Сахоненко
Этого автора, представляющего город Мурманск, можно назвать начинающим, ищущим свой путь: его литературным поискам всего два года. Направление, в котором он пробует свои силы, – реализм с элементами мистики и драмы. Главным в творчестве автор считает гуманистическое начало, где человек и его место в этом мире находятся во главе угла, – именно здесь истоки его увлечения литературой XIX века. Среди любимых писателей – Достоевский, Л. Толстой, Чехов, Гоголь, Тургенев.