Она, кстати, меня игнорировала. Видела мой забитый вид, чувствовала, что я – слабое звено в этой квартире. Я осталась одна, и эта изоляция привела меня к чудовищной мысли: никому, кроме Олега, я не нужна, потому что я – жирная уродина. Поняв это, я забивалась в угол кровати и несколько часов просиживала там, уставившись в стену, размышляя над тем, что же мне теперь делать.
Каким же сейчас это кажется наивным, но я решила, что наши отношения с Олегом ещё можно исправить. И только я услышала скрежет ключа, как тут же бросилась ко входной двери, чтобы встретить хозяина. Я стала тереться о него, но он грубо отпихнул меня ногой, рявкнув, что из моей пасти воняет, как из помойки.
Потом я сделала ещё несколько попыток спасти наши отношения, но все они провалились и закончились тем, что однажды Олег ударил меня. Было больно, но, уверяю вас, психологическое насилие гораздо больнее. Просто от физического остаётся след. У меня опух нос, будто пчела его укусила.
Олег, конечно, опять начал извиняться. Волосы на себе рвал. Даже на колени упал, объясняя, что ударил меня из-за любви, мол, так проявляется его забота. И… я опять поверила. Хозяин опять смог меня обмануть. На самом же деле всё его раскаяние было только ухищрением. Так заботятся о ломовых лошадях. Сначала нагружают до полубессознательного состояния, а потом кормят, чтобы не сдохли. Я этого тогда не поняла. С Олегом у нас опять начался период сказки. Стоит ли говорить, что не прошло и недели, как рукоприкладство повторилось. А дальше – всё по кругу. И, поверьте, жить в таком колесе – это тяжкое испытание. Но привыкнуть можно ко всему, и я привыкла.
Следующие несколько лет прошли в постоянных издевательствах. Они бы так и продолжались до бесконечности, если бы не очередной скандал, который закончился трагически для… Голди. Олег настолько почувствовал себя безнаказанным, что в порыве ярости убил её. Сначала задушил, а потом для пущей убедительности перерезал ей горло.
Первой моей реакцией был ступор. Жестокая расправа над Голди превратила меня уже даже не в домашнее животное, а в пресмыкающееся. Месяц я провела как в горячке, выполняя все требования Олега. Даже самые безумные. Тот горячечный месяц я, по сути, не жила, а ходила по минному полю, нервно ожидая, когда же Олег сорвётся и прикончит меня. Я чётко понимала, что следом за Голди обязательно придёт и моя очередь. Рано или поздно. Выход из этого кромешного ада был только один. Бежать!
И вот сегодня я наконец-то решилась. Я выпрыгнула со второго этажа и благополучно приземлились на свои две ноги. Затем распрямилась, расправила плечи и, сделав глубокий вдох, полноценно почувствовала, что перестала быть домашним животным и опять стала человеком. Женщиной по имени Людмила. И это чувство переполняет меня до сих пор, потому что женщина – это звучит гордо.
05–10.11.2024, Реутов
Побег из душегубки
(рассказ)
Июль 2024-го в центральной России выдался грозным, как царь всея Руси Иван IV. Особенно напряжённая обстановка сложилась в Москве, где на улицах установился режим бесчеловечной душегубки. Тепловой воронок мог приехать за каждым и почти в любой момент, даже ночью было небезопасно. Люди стали бояться выходить из помещений, где есть кондиционер. Психика у многих не выдерживала. Один мой знакомый собрал вещи и уехал на озеро Иссык-Куль. Другого переклинило, и он нырнул в стакан, чтобы абстрагироваться от реальности. Кто как мог, так и спасался. Но вообще, строго говоря, жители и гости столицы разделились по отношению к душегубке на четыре категории.
Первые. Те, кому нравился африканский климат. Этих людей оказалось немало. По моим прикидкам, процентов десять-двенадцать. Я своими ушами слышал, как один парень восхищался душегубкой, утверждая, что для него это в чистый кайф: потеть и коптиться, преть и глотать литрами жидкость.
Вторые. Большинство. Они страдали от душегубки, но мирились с ней, как с печальной необходимостью. Кто-то старался меньше проводить времени на улице, другие просто не выходили из своей квартиры, батонясь круглые сутки под кондиционером.
Третьи. Эмигранты. Они покинули пределы Москвы, опасаясь за своё здоровье.
Четвёртые. Меньшинство. Партизаны. Они остались в Москве, но не подчинились душегубке, считая ниже своего достоинства ползать по асфальту, вывалив язык на плечо.
Впервые о партизанах я услышал в начале июня. Увидел репортаж по местному телевидению. Оказалось, что они собираются в соседнем от меня районе – в Крылатском. Отторжения или подозрения партизаны у меня тогда не вызвали. Обычные вроде ребята. Вот только я не понял, из-за чего они бунтуют. В чём смысл их протеста? Ведь душегубка в июне была ещё очень и очень умеренной, её, по сути, не было. Поэтому для себя я решил, что эти несчастные партизаны – самые обычные выпендрёжники.
Всё кардинально изменилось в начале июля, когда резко подскочила температура. Улицы Москвы опустели: власть на них захватила душегубка. Начались массовые тепловые репрессии, которые дали толчок двум явлениям: оттоку населения из столицы и укреплению внутри столицы антидушегубочного движения, то есть партизанщины, которая к середине июля вышла на пик.
Вот и я на этом пике решил стать партизаном. Случилось это вчера. Спусковым крючком стало то, что позавчера я уволился с работы. Не выдержал. Вернее, выдержал сорок дней без выходных, а вот сорок первый – уже нет. Послал начальника на три буквы, добавив, что я – не слово из трёх букв. Я – не раб! Но, перестав быть рабом на складе, я попал в крепостную зависимость от душегубки. Вообще если так подумать, то работа и душегубка – во многом почти синонимы. Первый мой выходной за сорок дней оказался ничуть не легче трудовых будней.
Я по привычке встал рано и попил кофе. После него я обычно уходил, но теперь-то идти было некуда. Я остался дома и продолжил сидеть на стуле. Над столом тикали часы, отсчитывая время. Мне нравилось слушать эти щелчки. Работал непрерывный конвейер, выбрасывая на свалку секунды. Их гора нарастала, и чем выше она становилась, тем сильнее накалялась атмосфера вокруг меня. Душегубка крепчала с каждой новой-старой секундой. То была даже не душегубка, а душегубочные застенки, ведь в моей холостяцкой квартире отсутствовал кондиционер.
Около десяти меня пробил первый пот. Я принял душ, но душ толком не спас от душегубки. Он только смыл склизкий пот и немного взбодрил. ЗОЖ-энергетик. Хватило его ненадолго. Уже через пятнадцать минут душегубка снова взяла своё. Я попытался с ней бороться, но сквозняк не хотел со мной сотрудничать, а все вентиляторы в Интернете раскупили.
Я кое-как дотянул до обеда. Лежал на кровати, тупил в мобилу и смотрел канал «Россия 24». Аппетита как не было, так он и не появился. Только неуёмная жажда. Душегубка варила меня на медленном огне, как лягушку. Я отложил телефон в сторону, выключил телевизор и стал разглядывать потолок. Часа два или три я провёл за этим бестолковым занятием. Прел, потел и коптился, пока не понял одну простую вещь: или я – душегубку, или душегубка – меня.
Я тут же позвонил Виту. Он сочувствовал партизанам – это знала каждая собака на районе. Я попросил друга мне помочь. Он ответил, что вообще без проблем, и даже высказал желание тоже попартизанить пару дней, вот только у него сейчас нет инвентаря: отдал знакомым ребятам. Я заверил товарища, что это не проблема – у меня найдётся лишний комплект.
– Супер! – ответил Вит, и мы договорились с ним встретиться завтра в двенадцать около памятника красноармейцам.
Конец своего первого выходного дня я провёл между душем, холодильником и телевизором. Жалкое существование. Меня грызло ощущение того, что, уволившись, я совершил большую ошибку. Если бы я остался на работе, то мой сегодняшний день не стал бы таким мучительным и долгим. Скорее всего, он прошёл бы как обычно. Я бы отсидел его на складе под кондиционером, да ещё бы заработал нормально денег. А теперь ни денег, ни кондиционера. Вместо них – душегубка на полную катушку, которая, по прогнозам синоптиков, протянется ещё пару недель.
Спать я лёг рано, но так, кажется, и не уснул, ворочаясь в душегубочной дрёме. Мне во всех красках представлялось, как я буду принимать партизанское крещение. Или присягу – не знаю, как правильнее. Мой бедный, измученный мозг, вместо того чтобы отдыхать, всю ночь показывал мне яркие мультики. Поэтому с утра я чувствовал себя варёным, хотя голова вообще не варила. Парадокс. Я даже подумывал отказаться от партизанщины, но уже после первого пота решил, что нужно обязательно закончить с тем, что так энергично начал, иначе меня ждёт судьба пойманного речного рака.
В десять я позвонил Виту и спросил, всё ли у нас в силе. Он ответил, что да, но только на одну ночь. Ксю заболела, у неё то самое началось. Я понимающе угукнул, но про себя подумал, что они, наверное, опять поругались: у Ксю эти дни случались по три раза в месяц. Положив трубку, я принял холодный душ, собрал рюкзак и вышел из квартиры. На остановке висело объявление, что из-за душегубки расплавились провода и поэтому троллейбусов сегодня не будет.
Это во многом меняло диспозицию. Одно дело – доехать, и совсем другое – дойти. До памятника красноармейцам дороги было чуть больше двух километров. Оттуда – ещё примерно четыре до нужной точки. Итого плюс-минус шесть километров – примерно час десять интенсивной ходьбы. Далеко не каждый решился бы на такой переход. Душегубка не дремала и была очень коварна.
Я решил всё же рискнуть, ведь терять мне, по сути, было нечего, кроме своих душегубочных застенков. Я двинулся вперёд и уже минут через пять почувствовал, что тепловой воронок меня потихоньку догоняет. Пришлось зайти в магазин и купить минеральной воды. Когда я опять вышел на улицу, то бутылка чуть не выскользнула из моих рук. Она вся была покрыта конденсатом. Я вдруг подумал, что похож на эту бутылку точь-в-точь, ведь я тоже весь покрыт… потным конденсатом. Я поправил рюкзак на затёкшей спине. Он весил не меньше двадцати килограммов. От неудобных лямок немели плечи.
Примерно через километр я допил минеральную воду, но в организме ощутил материальный убыток. Очевидно, жидкости в меня добавилось меньше, чем покинуло вместе с потом. Баланс получался отрицательным, вот только поправить его было нечем: магазинов по пути больше не встречалось. Я просто брёл вперёд и хрустел пластиковой бутылкой. Чувствовал я себя при этом соответствующе: переломленным и смятым. На спину давил огромный рюкзак, а душегубка подавляла сознание, подтачивая силы, причём не только физические, но и моральные.
К концу второго километра я начал быстро сдавать позиции. Ещё немного, и я бы рухнул на обочину: рюкзак стал непомерной ношей. Но аллилуйя! Из-за поворота показался памятник красноармейцам. Справа от него в тени деревьев стоял Вит и копался в телефоне, не замечая моего приближения. Одет он был явно не по-партизански: на ногах – домашние тапочки.
– Что за фигня? – крикнул я.