Последнее я сказал громче, чем собирался, и резче, и, судя по всему, ещё что-то при этом сделал руками, потому что потом так и не сумел вспомнить, что именно.
То, что случилось дальше, заняло около полутора секунд.
Алекс-1 оказался рядом — не подошёл и не шагнул, а именно оказался, потому что промежуточных положений в его движении предусмотрено не было, и положил мне ладонь на плечо. Не ударил, не сжал, не заломил: положил, тем выверенным жестом, каким придерживают дверь, чтобы она не хлопнула. Второй в то же мгновение сделал то же самое с Настасьей Николаевной, и сделал это, кажется, даже мягче, что почему-то оскорбило меня сильнее всего остального.
Есть вещи, которые тело решает раньше головы. Моя правая рука ушла к поясу и легла на эфес без всякого моего участия; я лишь с некоторым удивлением обнаружил под пальцами знакомую рифлёную рукоять, а большой палец — на скобе активации. Краем глаза я увидел, что Зимина проделала то же самое, что её левая, рабочая, уже там, где надо, и что стоит она теперь совершенно ровно, и нога ей больше не мешает.
Мы посмотрели друг на друга. Один взгляд, и в нём было не «что делать», а простое взаимное уведомление: я беру своего.
Я не знаю, что бы у нас вышло. Я знал, как и с какой скоростью эти машины работают, и понимал, что двум контр-адмиралам семидесяти сантиметров активированного клинка хватит примерно на то, чтобы умереть в хорошей позе. Иногда это тоже соображение, и в нашем ремесле оно встречается чаще, чем принято думать.
— Руку с плеча убрал, — сказал я очень тихо и очень внятно. — Повторять и считать на трёх не буду.
Алекс-1 не ответил; он и не должен был. Зато в комнате в этот момент находились: мальчик и старик с листом бумаги.
— Отойти, — тут же приказал Иван Константинович.
Он не повысил голоса. Он просто произнёс слово так, как произносят слово, у которого нет второй половины, и обе ладони исчезли с наших плеч одновременно. Алексы вернулись на свои места — те же два шага, тот же сантиметр, и ни один из них не выразил при этом ровно ничего, потому что выражать было нечем и незачем.
Я снял руку с эфеса и обнаружил, что пальцы слушаются не сразу.
— Итак, Александр Иванович, — император снова сложил руки. — Поскольку зачитывать вам больше ничего не будут, я скажу сам, и скажу коротко…
Договорить он не успел.
Потолок кабинета произнёс вежливым бесполым голосом электронного секретаря:
— Прошу прощения. Открытый эфир, приоритетное. Адресат — контр-адмирал Васильков, борт «две тысячи пятьсот двадцать пять». Абонент не отвечает, сообщение передаётся вслух согласно регламенту перехвата.
В резиденции глушат личную связь, и мой браслет был выключен с той минуты, как я миновал охрану, — а значит, Айк, не достучавшись до меня по-человечески, сделал единственное, что ему оставалось: заорал в общий канал, зная, что там его услышат все, включая тех, кому слышать не полагается. Он всегда был человеком широкого жеста.
Затем в кабинете императора Всероссийского зазвучал голос Пападакиса.
— Александр Иванович! Александр Иванович, отзовитесь, я вас третью минуту… Так, хорошо, я говорю в пустоту, пусть будет пустота, кто-нибудь запишет. Обстановка на десять двенадцать. В системе противник.
Он остановился, чтобы вдохнуть, и я успел подумать, что ничего страшнее пока не сказано.
— Четырнадцать боевых единиц. Идут ордером, разворачиваются прямо на планету.
Четырнадцать — это много и это ничего. Четырнадцать вымпелов мы разберём, если будет чем и если будет где.
— Головной опознан. Линкор «Агамемнон».
Вот это уже было интереснее и хуже. «Агамемнон» — флагман первого министра Птолемея Грауса, и там, где идёт этот линкор, никто ничего не пробует и не разведывает; там приходят решать дела.
— Второй в ордере — «Барбаросс Хайреддин», флагман адмирала-паши Керема Рейса.
Зимина рядом со мной очень медленно выдохнула.
— И за ними в двух колоннах — большие десантные корабли. Их больше шестидесяти, счётчик ещё крутится, врать про точную цифру не буду.
Больше шестидесяти.
— Александр Иванович, они заходят с противоположной стороны. Оттуда, где у нас ничего нет. Что делать?
Последние два слова он произнёс уже не по уставу, а как человек, у которого в руках чужой корабль и чужая планета.
В кабинете все посмотрели друг на друга. Даже старик посмотрел, и лист в его руке слегка опустился.